— Серж, — сказал он негромко. — Ты мужик хороший, по глазам вижу. Мы, фронтовые, людей насквозь видим. — Он посмотрел в сторону двери, за которой скрылась Лиза, и лицо его неузнаваемо изменилось — стало мягким, почти уязвимым. — Семья... она как награда. Какие твои годы, Серж, ещё обретёшь.
Сергей покачал головой. Долго молчал, глядя в кружку. Потом поднял глаза на Петера, и в них была такая глухая, выжженная тоска, что Петеру стало не по себе.
— Не знаю, Петер, не знаю... Я бы, может, и готов был пройти то, что Юра прошёл, да только он свою семью потерял... — Сергей сглотнул. — А моя там, откуда не возвращаются.
Петер не спросил. Не полез. Только кивнул по-мужски, по-фронтовому, и молча налил ему ещё медовухи.
А потом имя, только что сказанное, вдруг ударило его под дых. Юра. Он не думал, что это может быть тот самый Юра, слишком невероятно, слишком жестоко было бы судьбе свести их вот так, через чужого человека в лесной таверне. Но имя застряло в груди занозой.
— И как его... перетасовало? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Не вышло — хрипотца стала гуще.
Сергей глотнул медовухи, собираясь с мыслями. Он не знал, кто перед ним на самом деле. Но что-то в лице этого лесного хозяина заставляло говорить правду.
— Он весь фронт пытался найти свою Мари, — сказал Сергей глухо. — Каюсь, поначалу я над ним смеялся. Говорил: кто не пьёт и брезгует походными девками, тот в разведке сдаст, от тоски своей же, и побежит к немцам. Ох, мы тогда сцепились... Он знатно мне вмазал, а я его чуть не закопал... совсем. Представляешь? Еле растащили. И это когда немцы рядом.
Петер смотрел, не мигая. Руки его неподвижно лежали на столе.
— А потом был налёт, — продолжал Сергей. — Немцев тьма. А мы на одних дрожжах мажем и бегаем. Командира с отрядом положило быстро. Я уже думал, каюк всем нам там и настанет. А Юра... он в секунду собрал, кто на какое орудие, сам к пулемёту встал. С Мишкой они вдвоём, считай, вывезли тогда оборону. Ему чин дали после того боя. А меня он... — Сергей запнулся, мотнул головой. — В чувство он меня привёл. Просто тем, что делал. И из-под удара вывел вовремя. Я живой только потому, что он оглянуться успел.
Петер сидел, не дыша.
— Я ему помогал потом запросы отправлять, по родным, — тихо закончил Сергей. — Да только без толку. Бо́льшая часть не доходила. А ответы, что приходили... не были. — Он криво усмехнулся. — Не были, не были, не состоялись. Мы бросили затею. Надо было искать на местах, самому. Продуманный там отец... был...
Мари. Она даже не Маша, а Мари, как звали только свои, только те, кто знал её до всего этого ужаса.
Пётр молчал. Внутри него что-то рушилось и собиралось заново. А если вдруг речь действительно о нём? Юра, его Юрка, брат, которого он считал погибшим для себя, жив! И он ищет. Нашёл? Сергей ведь сказал, что «нашёл»?
— Так вот. — Сергей поставил кружку на стол и посмотрел Петру прямо в глаза. — Девушка та, что он искал... не одна была. Он её с сыном нашёл, Пашкой. Семь лет пацану. Только перетасовало так, что не его сын, а...
Он сделал паузу. Пётр замер.
— ...а отца его, Александра Петровича.
Имя ударило Петра в грудь, как пуля навылет. Александр Петрович. Его отец. Тот, кто сидел в том кабинете. Тот, кто цедил сквозь зубы про «правила игры». Тот, кто запер Мари.
Все сомнения, которые ещё теплились где-то внутри: «А вдруг не тот Юра, другая Мари?» — рассы́пались в пепел. Юра, Мари, сын, которому сейчас семь. Значит, родился в пятнадцатом, когда она ещё была там... И Александр Петрович. Сочетание слишком точное, чтобы быть случайным. Все они были из его прошлого. Из той жизни, которую он пытался не ворошить.
Пётр вспоминал, как стоял напротив человека, которого называл отцом, который когда-то был ему примером... и кричал. Кричал так, что стены содрогались. Требовал объяснений: в первую очередь, где мать, и почему письма к ней должны идти через фон Берга? Почему нет вестей от Юры? И взрыв отца, когда Пётр продолжал настаивать, почему Мари в имении и почему он не имеет права её увидеть. Как отец сказал, словно отрезал:
— Ты либо принимаешь правила игры, либо тебя из неё можно выкинуть. Навсегда. Выбирай.
Пётр тогда не понял до конца, что значат эти слова. Просто ушёл. Хлопнул дверью так, что, наверное, в коридоре штукатурка посыпалась.
Потом они виделись ещё раз, уже после Мировой, когда всё рухнуло. Документы, новая жизнь, условие молчания. Пётр согласился. А куда было деваться?
Но ни матери, ни Юры, ни Мари он больше не видел никогда.
«Так вот почему... — пронеслось в голове. — Не хотел, чтоб я знал про ребёнка… Не постеснялся сделать своей ту, с которой Юра с мальчишества пылинки сдувал, к которой боялся прикоснуться, как к иконе...»
Руки Петра сжались в кулаки до побелевших костяшек.
— Если б не тётка, точно бы сгинула, — сказал Сергей негромко. — Помогла. И сейчас с ними, оборону держит.
Пётр перевёл взгляд на дверь, из которой только что выбегали дети. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, словно проверяя, на месте ли его нынешняя жизнь, не рассы́палась ли она от этого удара. Потом снова посмотрел на Сергея. Глаза были сухими, но в них появилось что-то новое. Не боль даже, а взрослая решимость.
— И это в войну... — выдохнул он еле слышно. — Добраться до Воронежской... с ребёнком... одна...
Он покачал головой, и в этом жесте было нечто похожее на преклонение.
— Если б не тётка… Она же... она просто чудом прошла.
Потом Пётр посмотрел куда-то мимо, в тёмное окно, за которым угадывался бесконечный снег и далёкий, невозможный Петроград.
— Не знаю, как тот ваш... отец семейства, — медленно произнёс он, словно вырубая каждое слово топором. — Но знаю точно: сын бы вернулся к матери, если бы мог.
Он снова посмотрел на дверь.
— Ровно как и то, что настоящий отец не может предать своих детей. Ни ради чего. Ни ради тоски. Ни ради прошлого.
Сергей медленно кивнул. Не отводя взгляда, глядя Петру прямо в глаза.
— Я тебя услышал, — сказал он негромко тихое, простое: я понял, почему ты не вернёшься.
А про себя подумал: «Он своих уберёг, а я нет. Война войной, но должен был, больше некому. И теперь никого».
Он так и не смирился. Самые страшные сны Сергея были не про войну. Страшнее увидеть во сне, как сын смеётся, и понять, что он уже умер. Но об этом он никому не расскажет. Ни за мёдом, ни за вином.
В этот момент со второго этажа донёсся детский смех. Маленький мальчик лет пяти выбежал в зал, за ним вбежала совсем ещё маленькая девочка. Они подбежали к Петеру, и тот, не глядя на Сергея, обхватил их руками. Жестом собственника. Жестом защитника. Жестом человека, который знает цену этому теплу.
Лиза подошла сзади, положив руки мужу на плечи.
Петер посидел так мгновение, словно впитывая тепло, а потом мягко, но решительно отпустил детей.
— Идите к маме, — сказал он. — Дяде с дядей поговорить надо.
Когда дети скрылись на кухне, он встал, медленно и тяжело. Подошёл к полке, взял резную фигурку медведя. Подержал в руках, словно взвешивая не дерево, а всю свою жизнь.
— Это... для пацана. — Он протянул фигурку Сергею. — Скажешь... кому надо: от лесного хозяина. Пусть знает, что в лесу тоже люди живут.
Он запнулся. Посмотрел на свои огромные, мозолистые руки, потом снова на медведя.
— И ещё... — Голос его дрогнул и окреп одновременно. — Скажи… тому офицеру. Тому, который невесту нашёл. — Он сделал паузу, подбирая слова с мучительной точностью. — Скажи: если б я был его братом, я бы гордился. Не за то, что выжил. А за то, что выбрал сердцем. Это... это дороже всего.
Сергей молча кивнул, пряча фигурку в карман. Рядом с ней легла фотография, которую он так и не достал. Петер уже шагнул было прочь, но остановился. Не оборачиваясь, глядя в сторону кухни, откуда слышались голоса детей, сказал тихо:
— И ещё... Пацан этот... Павел. Сын Александра. — Он помолчал, и в этой паузе было столько всего: и боль за Мари, и стыд за того, кого считал отцом, и странная, горькая нежность к этому незнакомому мальчику, который носит кровь Безруковых. — Ему игрушки нужны. Серьёзным ребёнок бывает от несчастья. Пусть играет, пусть будет маленьким, пока может. У детей должно быть детство, они должны смеяться.
