Она вернулась глазами к письму, дочитала. Оторвалась от текста, её взгляд встретился с взглядом сына.

— Я не знала, — выдохнула она. Это не было оправданием. Это была констатация катастрофы.

— Ты не хотела знать, — поправил он тихо. — Вплоть до сегодняшнего дня.

Алексей, сидевший молча за столом, решил перевести беседу в иное русло.

— Анна Артемьевна, Юрий, у меня с собой письма Елизаветы Петровны. Сергей Петрович сказал, что Вам обоим стоит с ними ознакомиться. Вы знаете свою родственницу лучше, чтобы понять, будет ли она пытаться забрать мальчика и дальше, пользуясь какими-то иными способами. — Лёша раскрыл свою сумку и достал увесистую стопку писем. — Сергей Петрович передал некоторые.

Стопка легла на стол. Анна стала смотреть конверты:

— Совсем старые, девяносто пятого… — Она взяла верхние конверты, достала из них слегка пожелтевшие листы. В первом, самом старом письме, по времени совпадающим со временем сразу после свадьбы Анны, её взгляд выхватил строки: «Роберт, ты видел её? Она похожа на ледяную статуэтку из того папиного сервиза. Саша говорит о «прочном фундаменте». Он не видит, что строит дом на вечной мерзлоте. Я пыталась сказать... Он назвал меня ребёнком. Боюсь за него»

Юра взял в руки самые последние письма — старое грязное бельё его не интересовало. Анна же взяла очередное письмо, датированное уже 1900-м, — время после рождения Юры. Читать было неприятно, Елизавета испытывала к Анне отторжение, и это сквозило в каждой строчке: «Наконец-то наследник. Надеюсь, теперь в том ледяном дворце станет хоть немного теплее. Хотя... тепла там ждать не от кого. Иногда думаю, не потому ли Саша так привязался к моему мальчику? Потому что в Пете хоть какая-то жизнь была?» Анна поджала губы и отложила письмо в сторону: не хотелось читать размышления Лизы о себе.

«Что она знала обо мне? Что вообще можно знать за закрытыми дверями?» Анна отложила и это письмо в сторону, отвернулась. Ей не хотелось больше в это погружаться, но Юра выдернул её из задумчивости:

— Анна Артемьевна, возьмите, я прочёл.

Она вновь отметила про себя с горечью, как буднично, не подчёркивая, он перестал обращаться к ней «матушка». Она молча взяла в руки письмо из конверта, датированного 1915-м, готовая отбыть свою повинность. Глаза побежали по строкам:

«Знаешь, Роберт, когда ты написал мне, что «ситуация урегулирована, Мария Сергеевна находится под покровительством Александра Петровича, Юрий на фронте» — я не поверила своим глазам. Этот слух... это же кошмар. Эта девушка, эта Мари... Я помню её. Юрину любовь. Она смотрела на него так, как я когда-то смотрела на Герхарда. Казалось, в этом хаосе хоть что-то настоящее осталось. И что же? Она предала его. Предала эту чистоту ради положения, ради злосчастных денег, ради безопасности, ради... моего брата? Это хуже, чем моя история. Я хоть боролась, хоть пыталась быть с любимым. А она... она просто перешла на сторону комфорта. И этот ребёнок... он зачат в предательстве. Разве может из этого вырасти что-то хорошее?»

Юра подвинул только что прочитанное письмо в сторону матери, но она не заметила движения. В её памяти с обжигающей ясностью всплыла её собственная сцена с Юрой на Ласточкином острове. Не его крик, а её собственные слова. Её голос, звучащий из её же уст, наложился на почерк Лизы, как эхо:

«Что могло двигать ею, шестнадцатилетней девчонкой, кроме денег или расчёта, чтобы уехать с ним? Что?.. Вот такая она, твоя Мари!»

Она слышала это снова. Слышала интонацию, ту самую, полную горького торжества, что звучало теперь в письмах Лизы, проступая сквозь выцветшие чернила. Отчаяния, вывернутого наружу злобой.

Её лицо медленно потеряло краску, рука, держащая письмо Лизы, начала еле заметно дрожать. Она подняла глаза, и Юра кивнул ей на очередное письмо на столе.

«...Иногда мне кажется, что вся эта жестокость мира сосредоточилась на мне одной. Они отняли у меня сына. А потом... эти роды. Они едва не убили меня и навсегда отняли возможность иметь других детей. Моё материнство было отобрано дважды: сначала насильно, а потом — по воле жестокого тела. Вся моя нерастраченная любовь, весь этот материнский инстинкт, который рвёт меня изнутри, — он не находит выхода. До тех пор, пока я не услышала про этого мальчика. Он — моя последняя надежда. Не на наследство. Даже если оно не сгорит в огне обезумевших Советов, оно мне не нужно, Роберт. На материнство. На то, чтобы хоть кого-то обнять, назвать сыном, уберечь от той лжи, в которой вырос Пётр. Ты должен понять. Ты же видел, как Анна... она не смогла быть матерью по-настоящему, эта холодная мумия. А эта Мари... она и вовсе продала свою любовь. Кто же, если не я?»

Он (Павел) не должен повторить судьбу моего бедного Пети. Вырасти в этом доме-гробнице, где любовь дозируется тремя каплями микстуры на ночь, с горьким привкусом и холодком, обжигающим горло. Я создала траст «Верность» не для денег, Роберт. Для спасения. Сначала — для Петра. Теперь — для этого мальчика. Я не позволю, чтобы он вырос, не зная материнской любви, в доме, где всё построено на вымученных правилах, лжи его отца и молчаливом соучастии его бессердечной бабки. Я заберу его. Я научу его тому, чему не научили моего сына: что честь — не в слепом повиновении системе, а в верности своему сердцу. Мальчик будет жить и в достатке, и в любви. Я сделаю для этого всё. Мой юрист направит тебе документы, он уже нашёл человека, через которого мальчика можно будет вывезти ко мне. «Верность» оплатит все затраты и любые счета от тебя. Ты единственный, кто понимает не только в деле, но и в нас всех. Спасибо, что поддерживаешь меня».

— Лиза… Она ведь тоже не знает. Смотрите. — Анна ткнула пальцем в строчки. — Она пишет о «сделке», о «выборе Мари». Берг и ей не сказал правды. Он и её кормил теми же полуправдами, той же канцелярской ложью. Он держал нас обеих в темноте, каждую в своей камере, и мы ненавидели не того, кого надо. Мы ненавидели друг друга. И её. Потому что это было безопасно для системы. Для его системы. Это… я так говорила, — прошептала она, больше себе, чем им. Потом выдохнула и посмотрела прямо Юре в глаза.

— Я… — Её голос невольно сорвался. — Я сказала тебе то же самое. На острове. Помнишь?

Она посмотрела на Юру, и в её взгляде больше не было защиты, только ужас перед открывшейся бездной.

— Я назвала её жадной. Шлюхой. Говорила, что она сама уехала. Что выбрала. — Каждое слово давалось ей с усилием, будто она выплёвывала яд, который много лет носила в себе. — И я… я верила в это. Я вросла в эту ложь, как в панцирь. Потому что Берг… Роберт Людвигович… Он никогда не говорил мне прямо, что она сбежала. Он говорил: «Мария Сергеевна покинула имение». «Приняла самостоятельное решение». «Ситуация урегулирована». А я… — Её голос дрожал от стыда и горечи. — А я так хотела верить, что она — падшая тварь, а не жертва. Что она уехала в карете, с багажом, к богатому любовнику. А не… не бежала ночью с годовалым ребёнком на руках в кромешный ад войны.

Она сжала виски пальцами, как будто пытаясь выдавить из памяти ложный образ.

— Я не знала. Или… ты прав, Юр, я не позволяла себе знать. Мне было выгоднее ненавидеть её, чем признать всё это. Берг давал мне удобные формулировки, а я хваталась за них, как утопающий за соломинку. «Добровольный отъезд». «Цивилизованный выход». Это же звучало… почти благородно. Не как похищение и плен.

Алексей, не желавший влезать в столь личное и чувствовавший себя лишним, всё-таки вмешался, будто нехотя:

— Как говорит знакомый врач, это механизм саморазрушения. Классический. Чтобы выжить в невыносимой реальности, психика создаёт альтернативную, где виноват кто-то другой, более слабый. Вы с Елизаветой Петровной выбрали один и тот же объект. Удобный. Этот вариант вам подкинули, и вы не боролись с ним, а ухватились за него.

Его слова не были обвинением. Они были… объяснением. И от этого становилось ещё страшнее.

Юра, наконец, повернулся. Он не смотрел ей в глаза. Его взгляд скользнул по её скрещённым на коленях рукам, по новой, глубокой складке у губ, по седине, которая за неделю, казалось, добавила оттенков. Он видел не мать, а разрушенную крепость. И этот вид вызывал в нём не сыновью нежность, а острую, непрошеную жалость. То самое чувство, которое он недавно готов был растоптать в себе вместе с её оправданиями. Он ненавидел эту жалость.