— Молодец Юра, говорила тебе, что он пригодится, — слабо на фоне болезненного бессилия улыбнулась Лида. — Хорошо.

— Не шуми на меня, я буду тебя лечить, пока не поправишься, и тем, чем считаю нужным. — Мари посмотрела Лиде в глаза долго. Та взяла её за руку.

— Конечно, девочка моя, конечно, — улыбнулась вымучено, но глаза оставались серьёзными. У Мари что-то защемило внутри: она должна была как-то ей помочь, да только совершенно не знала, как.

— Схожу сменю воду, отдыхай, я компрессы подготовлю. И раз ты не хочешь молока, принесу чая и свежего хлеба. Только проверю, как там Пашка, он, небось, замёрз в хлеву, с Фросей не расстанется. — Она накинула пальто, переобулась и вышла.

Вскоре зашёл Юра, остановился в дверях. Лидия покосилась на него, взгляд тяжёлый, но уже не враждебный, как в первые дни. Скорее изучающий.

— Пиши нашему Володе, — сказала она. — Пусть врача присылает. Или совет. Я тут не жилец, если лёгкие откажут.

— Совсем плохо? — прямо спросил он.

— Быстро… хуже. Очень быстро.

Юра промолчал. Потом кивнул.

Вышел в горницу, сел к столу, чиркнул спичкой, зажёг коптилку. Взял огрызок карандаша, лист, последний из припасённых.

«Володя. Лидия Петровна слегла. Похоже на воспаление. Нужен совет — что делать, пока не поздно. Или врач, если сможешь устроить. Сам не знаю, что с ней в деревне делают. Кровь пускают? Травы? Не нравится мне её кашель.

С деньгами туго. Берговский запас тает, а здесь ни работы, ни урожая. С домом надо что-то решать — сдавать или продавать. Подумай.

По дому за Нарвской пиши всё, что узнаешь.

Как Сергей? Есть ли хоть какие-то вести по Петру? Он бы написал, но если что-то знаешь, даже немного, я буду рад.

Надеюсь, у тебя всё хорошо, особенно с девушкой. Хочется верить, что жизнь может наладиться даже после всего, через что мы прошли. Если решил, не тяни.

Пашка снова ждёт книгу «из большой библиотеки». Пришли ещё какую-нибудь, он будет рад.

По хозяйству вхожу понемногу. С Михалычем договорился, буду в столярке работать за помощь ему. Соседке помогаю с бумагами, там родственники дом отнять хотят. Удивительно: везде одно и то же, только без выстрелов.

Мари почти не рисует, всё при Лиде. Павел растёт. Вчера спросил, будут ли у нас свои куры. Обещал, что будут. Теперь надо покупать, чтоб не соврать.

Буду в городе, отправлю письмо, а о Лиде дам телеграмму. Постараюсь найти врача, но сюда вряд ли поедут, а в деревне врача нет. Я так понял, она понимает, что вылечить её здесь некому и нечем.

Кашель хрипящий, иногда дышит словно со свистом, горячка спала, сильного жара уже нет, но кашель всё сильнее. Она просила тебе написать.

Удивляюсь, как они тут выживали. Одна, с ребёнком, в такую зиму. Страшно подумать.

Жду вестей. Ю.»

Он запечатал письмо, сунул за пазуху. Завтра Лена отвезёт на станцию или сам из города отправит.

Лена пришла, когда уже совсем стемнело. Прижимала к груди узелок с бумагами, оглядывалась на пороге, будто за ней гнались.

— Проходи. — Мари отступила, пропуская её в избу. — Раздевайся. Чай будешь?

— Да какой чай! — Лена мяла в руках платок, но разулась и прошла к столу. — Стыдно мне, Юрий Александрович, беспокоить вас. Сами вон с больной маетесь...

— Садитесь. — Юра отодвинул табурет, придвинул коптилку ближе. — Показывайте, что там.

Лена развязала узелок, выложила на стол бумаги, мятые, засаленные, некоторые будто жёваные. Юра разбирал их осторожно, расправлял, вчитывался. Мари присела рядом, сперва просто смотрела, потом тоже потянулась к одному листу.

— Это что? — спросила тихо.

— Расписка, — Юра хмыкнул. — Ты посмотри, какая занятная. «Я, нижеподписавшаяся, обязуюсь передать во владение...» А подпись неразборчиво. Ты тут что подписывала, Лена?

— Так я ж неграмотная, — Лена всхлипнула. — Племянник принёс, сказал, что бумага на дрова, чтоб запасные получить. Я и поставила крестик, где он ткнул...

Юра покачал головой, отложил расписку. Взял следующую бумагу.

— А это прошение в волостной совет. Тут уже рукой племянника писано: «Прошу закрепить за мной жилплощадь, как за единственным наследником, по причине недееспособности тётки...»

— Какой недееспособности? — Лена побелела. — Я что, недееспособная? Я работаю, я и корову дою, и огород...

— Значит, доказать надо. — Юра посмотрел на неё внимательно. — Свидетели есть? Кто подтвердит, что вы в своём уме и домом управляете?

Лена задумалась, перебирая пальцами край платка.

— Ну, Михалыч... Соседка Агафья... Попова Матрёна... Они ж знают.

Мари вдруг подала голос:

— А племянник этот — он где прописан? В вашем доме?

— Нет, — Лена мотнула головой. — Он в городе жил, приезжал только. А теперь, говорит, вернусь, буду хозяйство поднимать...

— Так у него и своего жилья нет? — уточнила Мари.

— Нету. Он у матери жил, а мать померла...

Юра и Мари переглянулись.

— Это хорошо, — сказал он. — Это очень хорошо. Значит, ему нужна не столько ваша жилплощадь, сколько прописка. Без неё он никто.

Лена смотрела непонимающе.

— Я объясню. — Юра подвинул бумаги. — Смотрите. Они пытаются взять вас двумя путями: через суд — доказать, что вы недееспособны и не можете владеть имуществом, и через совет прописать его к вам как родственника. Но если мы докажем, что вы дееспособны, а он — человек без определённого места жительства, который пытается воспользоваться вашей доверчивостью...

— Он не просто пытается, — неожиданно вставила Мари. — Лена, а вы говорили, что он уже приезжал и что-то забирал из дома?

Лена кивнула, глаза снова наполнились слезами:

— Самовар забрал, отцовский. Сказал, на сохранение. И швейную машинку, «Зингер», я на ней всю жизнь шила...

— Забирал при свидетелях? — спросила Мари.

— При Михалыче. Он как раз мимо шёл, видел. Ещё спросил, мол, что это Савелий тащит, а я сказала — на время...

Юра смотрел на Мари с новым интересом. Она вела разговор будто сама собой, цеплялась за детали, которые он упустил.

— Значит, так, — подвёл он итог. — Завтра я схожу к Михалычу, поговорю. Если он подтвердит про самовар и машинку, то это уже состав. Недееспособный человек не отдаёт вещи, он их теряет или за них не держится. А вы держались, Лена. Значит, дееспособная.

— Так я на этой машинке половине деревни платья пошила!

Он помолчал, собирая бумаги в стопку.

— В совет я напишу бумагу от вашего имени. Свидетельские показания соберём. И ещё надо, чтобы вы при людях сказали племяннику, что ничего ему не дарите и не прописываете. Пусть слышат.

Лена дёрнула плечом, будто от холода, хотя в избе было жарко от печи.

— Не все. Есть и хорошие люди, и совестливые. Да только мало их. Остальные сперва на свою беду оглянутся, а уж потом на чужую.

Юра кивнул.

— Значит, не все. Мы с Марьей Сергеевной у вас уже есть. Осталось ещё хотя бы пару человек, кто скажет правду. Есть кто?

Лена торопливо закивала.

— Староста. И Михалыч. Они подтвердят. Михалыч всё видел, а староста меня с детства знает, он не даст соврать.

— Этого уже достаточно, — сказал он. — Значит, будем отбиваться.

Лена снова закивала, и видно было, как она обрадовалась. Будто от одних этих слов у неё под ногами снова появилась твёрдая земля. Потом перевела взгляд на Мари:

— И вы, Марья Сергеевна, спасибо... Я и не знала, что вы такая памятливая.

Мари смутилась, опустила глаза.

— Я просто слушала, — сказала тихо. — У нас в деревне так: кто слушает, тот и запоминает. Пригодится.

Когда Лена ушла, рассыпаясь в благодарностях, Юра долго сидел молча. Потом повернулся к Мари:

— Ты заметила? Про прописку. Я бы упустил.

Она пожала плечом:

— Брата наслушалась, когда он учился.

Юра улыбнулся:

— Значит, не в Володе дело, а в привычке замечать и думать.

Она усмехнулась:

— До того, как стать хирургом, он всё равно был братом. Мы с ним ещё детьми в прятки играли: он всегда прятался так, что я по полчаса его искала. Я тогда и научилась замечать детали. Где трава примята, где ветка сломана...