Володя молча поставил свою поклажу, снял очки и медленно протёр их. Не гнев, а холодное, клиническое понимание отразилось на его лице. Диагноз был ясен: инфекция ненависти перешла в открытую фазу. Теперь предстояло выбрать метод лечения.

Павел, прижавшись к матери, смотрел на Юру. Он ждал взрыва, крика, чего-то громкого и страшного, того, что, казалось, всегда таил в себе этот суровый солдат. Но Юра не закричал. Он медленно опустил с плеча сумку на землю, и в этой медлительности было что-то более опасное, чем крик. Его пальцы разжались, будто отпуская невидимую пружину.

— Володя, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Инструмент разгружай. Потом колодец. — Это был не приказ, а констатация последовательности действий. И именно поэтому Володя мгновенно понял, что будет после колодца.

— Юр, не сейчас, — так же тихо ответил он, подходя ближе. — Их трое, они местные и ждали этого. Ты полезешь один, будет драка. И мы станем уже не чужаками, а преступниками.

— Значит, будет, — плоским тоном ответил Юра и потянулся к козе, которая тёрлась мордой о его шинель. Он машинально провёл рукой по её шее, по рыжему пятну.

В этот момент Мари выпустила Павла и сделала шаг вперёд. Её глаза скользнули по грудам покупок, по новой козе, по огромному плюшевому медведю в руках Володи. В них читалась не радость, а почти паническое непонимание такого изобилия.

— Это же… так дорого, — прошептала она. — Вы…

— Это вон Паше спасибо скажи, — перебил Володя, кивнув на Юру. Его голос был спокойным, но в нём звучала лёгкая, почти братская укоризна. — Юрка сказал, что на рисунке была коза, надо вернуть.

Мари замерла, её взгляд нашёл Пашин альбом на столе, а потом перешёл на козу с рыжим пятном. Что-то в её строгом, замкнутом лице дрогнуло.

Паша сделал два быстрых шага к животному и резко остановился, робкая улыбка слетела с лица. Он сделал ещё один шаг, уже медленный, тягучий, словно подходя к мине. Его глаза, широко раскрытые, цвета свинцовых туч, изучали рыжее пятно, морду, тонкие ноги.

— Она… на Марфу похожа, — тихо сказал он, не глядя ни на кого. Потом взгляд его вернулся к Юре. — Её… тоже на мясо пустят?

Вопрос прозвучал не как детское «почему», а как взрослое требование факта. В нём слышалась вся боль семилетнего мальчика, который уже знал цену привязанности и цену еды. «А вдруг я полюблю её, а потом придётся есть из неё суп?» Этот невысказанный вопрос повис в воздухе.

Юра замер. Вся его ярость, всё напряжение от слов о колодце на миг отступили перед этим прямым, беззащитным вопросом. Он опустился на корточки, чтобы быть с Павлом на одном уровне, и положил руку на шею козы.

— Нет, Паш. Эту не тронут. Это твоя коза. Она будет давать молоко. А мясо… мясо мы будем покупать. Или добывать иначе. Договорились?

Павел смотрел ему в глаза, ища обмана и не находя, — в них читалось твёрдое «нет». Потом кивнул, один раз, коротко и резко. Только тогда он позволил себе протянуть руку и коснуться тёплого бока. Коза в ответ боднула его мягкой мордой.

— Покормить тебя, да? — Паша задумался. — Фрося. Можно я её Фросей назову?

Фрося попыталась пожевать его штанину, намекая на ответ, и мальчик рассмеялся, коротко, звонко, по-настоящему. Он встретился с Юрой взглядом, в нём была благодарность за обещание и страшное, взрослое понимание, что обещания иногда приходится защищать.

— Ладно, — сказал Юра уже более человечно, поднимаясь. — Сначала колодец. Потом… посмотрим. Володь, идём.

Он взял козу за верёвку и повёл её к сараю. «Фросю», — мысленно поправил он себя. Павел побежал следом, уже не с опаской, а с деловитой серьёзностью, как будто принимая пост часового. На пороге Юра обернулся.

— Мари, запритесь. Никого не впускайте, пока мы не вернёмся.

Дверь захлопнулась. Володя вздохнул. Он видел, как вопрос Павла перевернул что-то в его друге. Теперь это была не просто месть за колодец.

— Тётя Лида, будьте готовы. Если что, к Лене бегите. Не геройствуйте.

— Сами не геройствуйте, — отрезала Лида. — Иди уже, пока он одного из этих трёх дураков на мясо не пустил.

На дворе Юра уже привязывал козу у сарая. Володя подошёл к нему.

— План? — спросил он прямо.

— Выгребать их дерьмо, — не глядя, ответил Юра, подбирая лом и верёвку из купленного инструмента. — А потом я найду этих Кузьмичей.

— И что? Поговоришь? — В голосе Володи звучала не насмешка, а профессиональный интерес к прогнозу.

— Сначала поговорю, — сказал Юра, и в его тихом голосе снова зазвучала сталь. — А если не поймут… Найду способ, чтобы поняли. Не волнуйтесь, без драк. Мы же не зелёные здесь, — он наконец посмотрел на Володю, и в его глазах промелькнула тень той самой фронтовой, беспощадной и хищной изобретательности. — Мы теперь местные. Будем действовать как местные.

— А оружие зачем? — спросил Володя, косясь на кобуру, что Юра взял с собой.

— Слова не так весомы, Володь. Но заранее размахивать не буду.

— Вот именно это мне и не нравится.

Они взяли инструмент и пошли к колодцу, оставив у сарая новую козу, а в доме — хрупкое, купленное с таким трудом подобие мира, которое теперь надо было защищать уже не от призраков прошлого, а от очень реальной, тупой и злой силы настоящего.

Очистка заняла больше двух часов. Когда вода в конечном итоге начала светлеть, Юра выпрямился, вытер лоб рукавом гимнастёрки. Взглянул на солнце, низко стоявшее над лесом.

— Готово, — сказал он. — Теперь поговорим. Сначала узнать, куда идти.

Мужчина даже не оглянулся на дома, видневшиеся в отдалении. Вместо этого он направился к той самой старухе-наблюдательнице, которая всё это время смотрела за их работой.

— Бабушка, вечер добрый. Не подскажете, где здесь Кузьмичи живут? Помочь вам с чем-нибудь за совет?

Старуха исподлобья посмотрела на него, на Володю, на чистый сруб колодца.

— Сама управлюсь, — буркнула она. — А Кузьмичи… вон, на выносе, крайняя, что к лесу. Трое сыновей. Средний — Гришка, поумнее. Младший — Федька, дурак с кулаками. Старший, Степан, из тех вернулся. Не в себе. Рука не гнётся.

— Понятно. Спасибо за науку, — кивнул Юра и пошёл напрямик через поле к избе Кузьмича.

Двор Кузьмича встретил его воинственно. Федька у поленницы выпрямился.

— Чего надо? Частную собственность нарушаешь!

— Колодец свой почистил, — ответил Юра, останавливаясь у калитки. — Ваших рук дело. Пришёл предупредить.

Из избы вышел Гришка, в глазах был расчёт.

— Предупредить? О чём это? Мы люди мирные. Может, вам ветром надуло? — Он усмехнулся, делая акцент на «ветром». Юра не моргнул.

— Ветер больно умный. Целится в колодцы. Женщин и детей пугает, воду травит. Такой ветер надо укрощать. А то нагонит тучу. С градом из булыжников. Или скорее с искрой.

Федька нахмурился, а Гришка сладко усмехнулся:

— Ой, страшно. Барчук, что, подраться с честным народом хочешь? А то вы к нам, чай, за тумаками?

Юра дождался, пока ядовитое «чай» повиснет в воздухе. Потом ответил, тихо и чётко:

— Чай, сухой закон не отменяли. Значит, и новую власть чти.

Гришку будто обухом ударили. Юра продолжил, наступая:

— В сельсовет напишу. Про вредительство на моём участке. И про самогонный заводик. Бутыль по три целковых, «чай», это спекуляция. Свидетель есть. Написал, отправил. И забыл. А тебе, Гришка, с этой бумагой жить. Объясняйся. И обыск, браток, никто не отменял.

Он сделал паузу, давая тому прочувствовать бездну, и добавил последний гвоздь:

— А там, глядишь, и в Сибирь дорога выгорит. Кислоту мешать, а не бутылки гнать. Твоей смекалки хватит месяца на два.

Гришка задумался, в то время как прозвучал обманчиво-вкрадчивый голос Феди:

— Так ежели не токмо тумаками? — буром попёр он, вставая с крыльца. — Бумажки твои тут не катят! Нас трое, а ты один! Можешь и не выйти отсюда!

В этот миг в глазах Юры что-то изменилось. Пропала холодная расчётливость, вспыхнула и погасла темнота, отдающая стальным блеском и короткими, яркими вспышками, точь-в-точь как вспышки разрывов в ночном бою. Глаза распахнулись: