Он мотнул головой, сунул телеграмму в карман.

— Ольга едет, — сказал он Мари коротко. — Володина невеста, она врач. Помощь близко.

Мари кивнула. В глазах мелькнуло облегчение — и сразу спряталось за обычной сдержанностью.

— Хорошо, — только и сказала. — Лиде на самом деле нужен доктор.

Юра вышел во двор: нужно было проверить, как там Фрося, заодно дров подбросить в сени. Мысли о телеграмме он затолкал поглубже. Потом разберётся. Сейчас главное — Лида, Мари, Павел.

А через час Павел вышел к забору с книгой.

Солнце уже не грело, только золотило снег на дороге. Павел сидел на корточках у забора, отделяющего Настин двор от улицы. Рядом, на перевёрнутом ведре, устроилась Настя. Он раскрыл книгу у неё на коленях, придерживая ладошкой, чтобы ветер не перелистывал страницы.

— А здесь корабль. — Павел ткнул пальцем в картинку. — Это пираты. Они клад ищут.

— Ух ты, какой, — протянула Настя, подтягиваясь ближе, разглядывая зарисовку на странице и почти касаясь носом бумаги.

— А прочитай! — попросила она. — Ну хоть немножечко. Я знаю, что ты умеешь.

Павел улыбнулся. С напускной важностью откашлялся, пытался стать серьёзным, как делал Юра, когда собирался сказать что-то значительное. Потом повёл пальцем по строчкам:

— «Ста-рый пи-рат...» — Он наморщил лоб, силясь разобрать следующее слово. — «с се-ды-ми...»

— С седыми косичками? — хихикнула Настя.

— С седыми волосами! — Павел толкнул её плечом, но не удержал серьёзного лица, сам уже улыбался.

Из-за поворота, от дома Кузьмичей, показались трое. Шли не спеша, вразвалочку, покрикивали. Племянники Кузьмичей, сыновья их сёстры, что жила через два двора.

Савка, тот, что в картузе не по размеру, сбитом набекрень. Петька пониже, но коренастый, с кулаками-кувалдами. И Митька, мелкий, вертелся под ногами.

Савка заметил книгу первым. Обернулся к своим, кивнул, и они свернули с дороги, прямо через сугроб, к забору.

— О, глядите. — Савка оскалился, подходя вплотную к штакетнику. — Барчук грамоту разложил.

Павел замер. Настя вжалась в забор.

— А ну, покажи, чего там. — Петька перелез через забор в два счёта, вырвал книгу прямо из Павловых рук. Листы жалобно хрустнули.

— Отдай! — Павел вскочил, бросился, но Савка перехватил его за ворот, дёрнул на себя. Павел полетел лицом в снег.

Настя взвизгнула, бросилась на Савку с кулаками. Он только засмеялся, отпихнул её легко, как щенка.

Павел попытался встать, опёрся на здоровую руку, но Петька снова толкнул его, сильно, в плечо. Павел мотнулся в сторону забора, выставил правую руку, чтобы не упасть лицом в штакетник, и рука провалилась между деревяшками. Тело по инерции пошло вниз, и сверху, наваливаясь, Петька добавил свой вес.

Хрустнуло громко, сухо, как ломают сучья для костра.

Павел закричать не успел. Только воздух вышибло, и он осел на снег, глядя на свою руку, которая застряла между досок и висела теперь как-то не так. Не сгибалась там, где должна была сгибаться. Кисть ещё держалась, но выше, посередине, там, где под кожей кость должна была идти ровно, обозначилась нехорошая, неестественная горбинка.

— Рука... — выдохнул он наконец. Голос сел, стал тихим, чужим. — Больно...

Петька слез с него, отряхнул колени. Заглянул через забор, увидел, как висит рука, и на секунду в глазах мелькнуло что-то похожее на испуг. Но тут же усмехнулся, пряча его:

— Во, грамотеи. Писать теперь нечем будет.

Савка тем временем поднял книгу, разглядел разворот, потом старательно, с удовольствием, провёл грязным пальцем по картинке. Размазал корабль.

— А школа всё равно сгорела, — сказал Петька уже увереннее, косясь на Павла. — Не учиться вам, барам.

Павел выдернул руку из забора. Медленно, осторожно, но сам. Встал, держась здоровой за штакетник. Правую не опускал, прижимал локтем к боку, и видно было: даже так, даже не двигая ей, Павел чувствовал, как каждое движение отдаётся болью, прошивает насквозь. Но он только зубы сцепил. Снег налип на щёку, на губы.

Секунду стоял, тяжело дыша. Глаза, злые, мокрые, но не плачущие. Глянул на свою руку, на Петьку, на книгу в грязи и вдруг, неожиданно для всех, рванул вперёд. Ударил обидчика в бок левой, здоровой. Со всей силы.

Тот охнул, отшатнулся.

— Ах ты! — сквозь слёзы бросила Настя и побежала, не оглядываясь, прямо через сугробы, к дому Ершовых.

— Дядя Юра! — закричала она ещё издали, подбегая к дому. — Дядя Юра! Там! — распахнула калитку, обернулась, ткнула рукой в сторону улицы, запыхавшись, хватая ртом воздух. — Там, у нашего забора! Пашку бьют! Туда!

Юра выскочил со двора и понёсся по дороге, как мог.

Не выходило быстро. Старая рана отозвалась сразу, от копчика вверх, горячо и остро. Он сцепил зубы, чтобы рывком добежать как можно скорее. Лишь бы ничего страшного не случилось. Эта мысль мантрой билась вместе с болью, комом застряв где-то в горле.

Но их дом стоял на выносе, от соседей отдельно, и до Настиного забора было далеко. Слишком далеко.

Настя бежала впереди, спотыкаясь в снегу, загребая валенками. Она вернулась с подмогой, вместе с Юрой.

Из калитки через дом от Лениной избы вышел мужик.

Вышел, не спеша. Фуфайка нараспашку, в руке топор. Видно, колол дрова, услышал шум. Походка твёрдая, хоть и «навеселе». Остановился, окинул взглядом кучу малу.

Всё, что происходило там, у Настиного забора, Юра видел урывками, не успевая, задыхаясь, на бегу.

Вот Павел стоит прижатый. Петька держит. Савка нависает. Митька бьёт по ногам. Павел вырывается, а рука висит, и видно даже издалека — сломана. Лицо в грязи. Из носа — тёмное потекло по подбородку.

— Дядя Василий! — Настин голос разрезал тишину. — Дядя Василий, это Савка первый начал! Они книжку отняли, Павла повалили, он только защищался! Они сами к нам пристали, мы у нашего дома были, а не у ваших!

Василий даже не повернулся к ней. Смотрел на Павла.

Павел перехватил этот взгляд и вдруг заговорил. Громко, чётко, как выученный урок, пока его держали:

— Мама сказала: вы к нам не ходите, и мы к вам не ходим. Я к вашему дому не подхожу. Зачем ваши лезут?

Василий криво усмехнулся:

— А твоя мама много чего сказала. Мне, например, сказала: «Уйди, Василий, не позорься». — Усмешка вышла злой. — А чего это она решила, что ей можно выбирать? Барского, вишь, корню, ей простые мужики не по чину?

Юра услышал это, добегая. И вдруг всё сложилось.

Клинья подбивал.

Вот оно. Вот почему Василий зол. Вот почему смотрит на Павла так, будто мальчишка в чём-то виноват. И теперь этот Василий стоит, с топором в руке, и объясняет: она не имела права отказывать.

Мальчишки, почуяв поддержку, ослабили хватку, но не отпустили. Стояли, ждали, что скажет отец.

Юра подлетел наконец. Грудь ходила ходуном, пот заливал глаза, в спине горело, но он выровнял дыхание, и голос лёг ровный, ледяной:

— Забери своих. — Кивнул на Петьку, что всё ещё держал Павла. — Руки убрали. Оба. Потом разберёмся.

Петька медлил, глянул на отца.

Василий сплюнул под ноги лениво, не торопясь:

— А чего разбираться? Мои уже разобрались. Барчук получил своё. И матери его не мешало бы...

Юра молча вошёл в кучу. Одно движение, и Петька отлетел к забору; второе, и Савка кубарем покатился в канаву. Митька шарахнулся сам.

Юра подхватил Павла, поставил на ноги, заслонил собой. И только тогда повернулся к Василию, шагнув к нему ближе. Тот стоял с топором в руке, не отступал, но не замахивался, просто держал. Смотрел с вызовом, но не нападал.

Юра остановился, смотря прямо в злые глаза.

— А теперь договори, что матери его не мешало бы.

— Посговорчивее быть, чтобы не нюнь плодить, что пальцем перешибёшь. Наукой бу...— Договорить он не успел. Юра повалил Василия молниеносно, автоматически.

Это была не ярость. Ярость он знал. Ярость была холодной, просчитанной; она приходила в бою и помогала выжить.

Это был провал. Мир схлопнулся. Он перестал видеть деревенского мужика, тулуп, топор, забор. Он видел окоп. Видел того, кто стрелял. Видел лица товарищей, которые упали рядом. Видел тех, кто не щадил, кто шёл по трупам, кто кричал «ура» и дорезал раненых.