Угроза. Уничтожить.

Он ударил первым, не как офицер, не рассчитано. Как зверь. Василий не ожидал, упал навзничь. Топор отлетел в сугроб. Юра сверху. Коленом на грудь. Пара ударов — и снова раздался хруст. Челюсть, нос — всё залито кровью. Противник дезориентирован. Руки на горло. Пальцы сжались сами, помнили, знали, сколько надо. Он не слышал ничего, не видел ничего, кроме врага.

Ни криков мальчишек.

Ни Настиного визга.

Ни Павла, который застыл, открыв рот.

Ни даже Мари, которая выбежала из дома и теперь мчалась по дороге.

Он бил правой — в голову. Раз, другой. Кровь хлестала на снег, заливала разбитое лицо Василия. Тот хрипел, пытался сбросить его, но Юра был сильнее. Он давил коленом, левой держал за горло, правой бил снова и снова.

Лицо Василия синело. Глаза вылезали из орбит.

Ещё секунда — и всё.

— Юра! — Это Мари. Кричала где-то далеко.

Хватка ослабла на миллиметр. Василий хрипел, судорожно хватал ртом вновь поступающий воздух. Юра не мог отпустить. Руки жили своей жизнью.

И тут толчок в плечо. Слабый, детский, здоровой рукой. Паша.

— Ты же обещал!

Юру словно ударило током.

Он резко встал, словно его подбросило невидимой силой, не понимая, как оказался наверху, как вообще здесь оказался. Огляделся и не видел. Смотрел на Мари, на Павла, на забрызганный кровью снег, на синюшную, страшную рожу Василия, который уже не хрипел, а только всхлипывал, ловя воздух, — и не узнавал ничего.

Руки висели плетьми. Пальцы свело судорогой, белые в чужой крови, словно в перчатках, которые нужно, но невозможно снять.

— Дядя Юра? — Голос Павла дрогнул.

Юра сфокусировал взгляд, глаза нашли мальчика. Он долго смотрел ему в глаза, казалось, отведёт взгляд и вновь связь с миром потеряется. Молчал долго. Потом кивнул. Один раз. Еле заметно.

«Я слышу тебя, я здесь. Кажется».

Подоспели Фёдор с Таисией, женой Васи, когда всё уже кончилось. Она выскочила откуда-то со стороны огородов, растрёпанная, с ходу запричитала:

— Убивают! Василия моего убивают! Бандюги городские, сволочи... — Злые слёзы текли по щекам.

Увидела Мари и бросилась. Не посмотрела, что та говорит с Павлом, гладит по голове и смотрит на его руку. Не к мужу, не к детям, а к ней.

— Ты! — заорала, цепляясь пальцами за пустоту, пытаясь дотянуться до лица. — Это всё ты! Городская фифа, мало тебя учили?! Мужиков чужих отваживать — это ты умеешь, а за мужика своего ответить, так нет?! Из-за тебя всё, из-за такой!

Мари даже не отшатнулась. Стояла, смотрела на неё и в лице не дрогнуло. Только глаза стали тёмные, как вода в колодце.

Федька подошёл сзади. Перехватил сестру за локоть, резко, до хруста. Дёрнул назад, к себе.

— Заткнись, — сказал негромко.

Она дёрнулась, хотела вырваться, но он держал крепко. И вдруг осеклась, увидела, куда он смотрит.

Федька смотрел на Павла. На его руку, которую мальчик прижимал к груди. Предплечье распухло, под кожей уже наливалось тёмным, и лежала рука не так — чужой, неестественной линией.

Федька перевёл взгляд на Юру. Встретился с ним глазами. Секунду молчали.

Кузьмич не знал, что этот городской скажет завтра. Не знал, дёрнет ли за свои ниточки, пойдёт ли по инстанциям. Но знал одно: у пацана сломана рука. Их пацан. Их рука. И если дело примут всерьёз, то крайними будут они.

Он дёрнул Таисию сильнее.

— Иди ко мне в дом, — сказал уже жёстче. И добавил, ни к кому не обращаясь, в пустоту:

— Хватит на сегодня. Григория позови, Васе помочь.

Она всхлипнула, закрыла лицо руками и пошла к калитке, даже не оглядываясь на мужа в снегу, только плечи вздрагивали.

Федька постоял секунду. Посмотрел на Василия — тот перекатился набок, подтянул ноги, словно пытаясь закрыться, и тяжело дышал, топор валялся где-то в сугробе, истоптанном, забрызганном будто красной краской. На мальчишек своих, что жались к забору. На Павла — ещё раз, коротко, на руку.

Повернулся и пошёл за Григорием, чтоб дотащить Василия к сестре в дом.

Никто его не остановил.

Петька с Савкой всё ещё стояли у забора. Не уходили. Смотрели.

На Юру, как на зверя, которого лучше не дразнить, но от которого глаз не оторвать. Страшно и интересно. Таких только в кино в городе видели.

На Павла иначе. Тот стоял, прижимая сломанную руку, грязный, в крови, но не плакал, даже с мамой рядом. Держался. И это в мальчишеском мире значило больше, чем любые слова.

Митька, мелкий, высунулся из-за спин старших и вдруг сказал тихо, но отчётливо:

— А он ничего...

Петька цыкнул на него, но сам задержал взгляд на Павле ещё на секунду. И отвернулся первым. Повёл плечом, будто стряхивая что-то, и пошёл к дядьке помогать.

Юра стоял посреди дороги у Лениной калитки. Руки висели вдоль туловища, словно ватные. С них капало. И чужая кровь, Василия, и своя: он разбил костяшки о чужое лицо.

Паша так и не заплакал. Стоял, прижимая сломанную руку к себе, почти не слушал вопросов Мари и смотрел только на Юру. Во взгляде не было страха, был вопрос: всё, ты теперь уйдёшь?

Мари опустилась на корточки рядом с Пашей, осмотрела руку: кожа белая, отёк и синева, изгиб неестественный. Она была дочерью инженера и сестрой хирурга, и понимала, что перелом плохой.

— Паш, как моя мама вернётся с покупками, я тебе блинов принесу, хочешь? — Настя стояла, держа книгу в руках, ту самую, что отняли мальчишки и бросили потом на снег. — И книгу почищу, будет как новенькая.

— Пойдём, — сказала Мари. Но Паша не двигался с места, он смотрел на Юру и ждал, пока тот сделает шаг в направлении дома. Юра вдохнул и поплёлся к дому, не замечая ничего вокруг.

Когда подошли к крыльцу, Мари негромко позвала:

— Лидия Петровна! Лида! — В тишине двора даже такой оклик было слышно всем.

Из дома раздался кашель, шарканье, потом скрипнула дверь. Лидия Петровна вышла на крыльцо, держась за косяк. Лицо серое, под глазами тени, дыхание тяжёлое, но глаза уже осматривали руку Павла, и в них была не боль, а оценка.

Павел был бледный, спотыкался, и стало заметно, как его пошатывает. Мари подбежала поближе, хотела взять на руки, но он зашипел: любое движение было болезненным.

Невольно в голове у Юры проскочила мысль, что и на поле боя у взрослых мужиков не всегда хватает ни выдержки, ни желания терпеть боль. От этого обессилевшего мальчика, который стойко шёл до дома и чуть не свалился на землю, что-то внутри ныло.

— Несите в дом, — прохрипела Лида. — Воду греть, тряпки чистые надо. И лучины, ровные, тонкие, как для растопки. — Ты. — Она ткнула в Юру пальцем, — заходи давай, не стой, вправлять будешь.

Мари обернулась с непроизнесённым вопросом на губах, переводя взгляд с Лиды на Юру, перепачканного в крови и со странным взглядом.

— Офицер на войне такие переломы каждый день видел. Или ты хочешь до утра ждать, чтоб кость потом срослась криво? Вон отёк уже пошёл. Не стойте столбами!

Юра поднял голову и посмотрел на Лиду, потом на Павла. Мальчик стоял, привалившись к Мари, с усилием, прижимал руку к себе и молчал. Только губы закусил добела.

— Могу, — выдавил Юра чужим, севшим голосом. — Но руки... в крови.

— Так вымой! — бросила Лида и зашлась кашлем. Её силы, как и Павла, давно кончились.

Сначала вода в тазу была красной, потом розовой, потом стала чистой.

Павла усадили на лавку, Лида держала его за плечи. Мальчик молчал, только дышал часто-часто, как собака после бега.

Юра сел на корточки перед Пашей, заглянул в глаза.

— Больно будет, — сказал он тихо. — Очень. Ты как тогда, с корабликом. Помнишь? Я починил. И руку починю. Но ты должен сидеть смирно. Не дёргаться. Сможешь?

Павел кивнул. Глаза были мокрые, но смотрел он прямо.

— Смогу.

Юра взял его ручку. Его пальцы, только что отмытые от крови чужого человека, ложились на детскую кожу, ощупывали перелом. Павел вздрагивал, рефлекторные слёзы текли по щекам, но он молчал, терпел.