Мина кивнула и ушла. Лиора подняла с земли отлетевший при вскрытии гвоздь. Писарь не внёс его в опись. Она уже повернулась следом за отрядом, потом остановилась и бросила гвоздь у порога склада: к ящикам он отношения не имел.

На площадке осталась рассыпанная солома. Один стебель слабо светился от пыли люменита. Лиора позвала часового и заставила запечатать его вместе с остальным контрольным материалом.

Мастер Скольд оказался невысоким, сутулым человеком с увеличительным стеклом на шнурке и той особой отрешённой сосредоточенностью, что выдавала в нём не судью, а ремесленника. Спорный лист принесли в опечатанном конверте; номер на сургуче офицер сверил с вечерним протоколом прежде, чем Скольд коснулся бумаги.

— Сравниваю оттиск малого перстня на спорном документе, — сказал он, — с тремя бесспорными личными распоряжениями. Единая складская печать здесь ни при чём: у неё другой рисунок и другой порядок применения.

— И что вы видите? — спросила Лиора. Она держала руки под столом, чтобы никто не заметил, как ноготь большого пальца царапает кожу указательного.

— Совпадение узора безукоризненное, — сказал Скольд, откладывая стекло. — Глубина оттиска, угол наклона, даже мельчайшая щербинка на левом краю, оставшаяся, судя по всему, от неровности дерева при вырезании. Я работаю с печатями двадцать лет, госпожа. Если это подделка, то подделка, выполненная либо с самой печати, либо с оттиска исключительного качества.

— Значит, вы не можете со стопроцентной уверенностью исключить копию, — сказала Лиора, цепляясь за эту тонкую, но реальную щель.

— Не могу, — согласился Скольд без всякой враждебности, с той же профессиональной честностью, с какой признал бы обратное. — Хорошая копия неотличима от подлинника глазу и стеклу. Я говорю лишь то, что могу подтвердить: печать выглядит настоящей. Различить настоящую и превосходно скопированную печать я не в силах — этого не может никто, кроме, возможно, самого мастера, вырезавшего оригинал.

— Можно определить, когда сделан оттиск?

— Не точнее возраста бумаги и чернил. Воск хранили где?

Офицер сверился с описью.

— Лист лежал внутри верхнего ящика, между внутренней стенкой и соломой. Сложен вчетверо.

— Тогда жара, сырость и люменит могли изменить поверхность. Я не стану называть неделю там, где возможны месяцы.

Скольд попросил второй бесспорный лист и положил рядом. На спорном воске прилипла короткая соломинка. Мастер не стал снимать её ногтем: позвал писаря, описал положение и упаковал лист обратно вместе с соломинкой.

— А щербинка? — спросила Лиора. — Если копию делали со старого оттиска, она повторилась бы?

— Если мастер умел работать — да. Ошибка оригинала становится частью рисунка. Иногда именно её копируют тщательнее герба.

Удобной детали снова не нашлось.

Офицер, слушавший заключение с той же непроницаемой сдержанностью, что и накануне, коротко кивнул.

— Отметьте это в протоколе, — сказал он. — Оттиск неотличим от подлинного, происхождение не установлено окончательно.

Писарь записал формулировку дословно. Лиора попросила прочитать её вслух ещё раз и проследила, чтобы «происхождение не установлено» не превратилось в «печать подлинна».

Гераль, стоявший всё это время у окна с видом человека, присутствующего на процедуре скорее из формального долга управляющего, чем из личного интереса, коротко покачал головой.

— Печально слышать такое заключение, госпожа, — сказал он тихо, обращаясь как будто бы к ней, но достаточно громко, чтобы услышал и офицер. — Хотя, если подумать здраво, любой из нас, имевших доступ к канцелярии в последние недели, теоретически мог оказаться рядом с ящиком стола в неудачный момент. Не хотелось бы, чтобы подозрение легло на невинных людей только потому, что их пути пересеклись с вашим кабинетом.

Гераль говорил в её пользу и одновременно расширял круг людей с возможным доступом. Лиора не стала выбирать удобное толкование.

— Назовите дознанию всех, кто входил в канцелярию в те дни, — сказала она. — Включая себя и меня.

Он коротко склонил голову и снова отступил к окну, не добавив больше ни слова, — и Лиора мысленно отметила этот эпизод в ту же графу, что вела последние недели: ни доказательства, ни оправдания, только ещё один слой вежливой, безупречно логичной неопределённости.

* * *

Второй удар пришёл оттуда, откуда она меньше всего его ждала.

— Введите свидетеля, — сказал офицер. Солдат привёл человека в коричневом камзоле. Лиора узнала заплату на рукаве раньше лица.

— Ансель, — сказала она тихо.

Бывший писец канцелярии стоял перед ней в знакомом коричневом камзоле. На локте появилась свежая заплата, зато воротник был вычищен. Он смотрел не на Лиору, а на край стола.

— Расскажите, что вы видели, — велел офицер.

— Я видел, — сказал Ансель, и голос его дрогнул на первом же слове, — как госпожа Весс передавала запечатанный лист человеку у чёрного хода канцелярии. В день, указанный в бумаге. Я тогда ещё служил здесь, проходил мимо с чернильницей — и видел это своими глазами.

Офицер не позволил Лиоре продолжить вопросы самой.

— Утро, день или вечер?

— До обеда. Кажется.

— Мужчина или женщина?

Ансель облизнул губы.

— Мужчина. Плащ тёмный.

— Лицо?

— Стоял спиной. Потом повернулся, но капюшон… Я не разглядел.

— Какая рука у леди была свободна?

Ансель посмотрел на собственные руки.

— Левая. Нет, правая. Чернильница была тяжёлая, я больше боялся расплескать.

Писарь записал обе версии и зачеркнул первую одной чертой, не стирая. Лиора заставила себя не помогать свидетелю воспоминаниями о том, что обычно носила документы правой рукой.

— Назовите час и опишите человека, — сказала Лиора. — Лицо, одежду, рост. Которой рукой я держала лист?

Ансель поднял взгляд и тут же отвёл. Страх это был, стыд или всего лишь боязнь официального допроса, по одному движению определить было нельзя.

— Мне жаль, госпожа, — сказал он едва слышно, и это было ближе к правде, чем всё остальное, произнесённое им за последние минуты. — Мне правда жаль.

Офицер, не дав ей времени надавить дальше, коротко махнул рукой, и солдат увёл Анселя прочь так же быстро, как привёл, — прежде чем Лиора успела спросить хотя бы одно из десятка вопросов, отчаянно рвавшихся наружу: кто ему заплатил, кто ему угрожал, и было ли то и другое одновременно.

* * *

— У вас есть, чем опровергнуть его показания? — спросил офицер, поворачиваясь к ней с тем же ровным, лишённым сочувствия вниманием, с каким слушал бы кого угодно другого. — Кто-то, кто может подтвердить, где вы находились весь тот день, час за часом?

Лиора открыла рот. Точного часа у неё не было.

Третий день был одним из самых рваных: пересчёты, разговоры с работниками, спор из-за увольнений, десятки коротких переходов между складами и канцелярией. Но в показаниях Анселя появилась первая проверяемая деталь — чернильница. В тот день, насколько Лиора помнила, канцелярию закрывали на часть утра для разбора книг. Память могла ошибаться; журнал выдачи ключей — нет.

— Я не могу назвать вам точный час без сверки, — сказала она честно. — Но прошу внести в протокол: проверить журнал ключей, записи Томаса о пересчёте и выдачу чернил за тот день. Ансель назвал предмет и место. Это можно подтвердить или опровергнуть, а не просто принять на веру.

— Также проверьте, где находился сам Ансель, — добавила она. — Какая чернильница была у него в пользовании, кто её выдавал и мог ли он пройти к чёрному ходу. Если его рассказ правдив, эти вопросы его подтвердят.

Ансель вздрогнул при слове «правдив». Этого писарь не записал, и Лиора не попросила. Вздрагивание не имело времени, номера или подписи.

— Свидетеля допросят отдельно, — сказал офицер. — Вы получите возможность задать вопросы через дознавателя.

— Тогда внесите мой перечень сейчас, пока он прозвучал при свидетелях.