На третьей возникло расхождение.

— Двадцать один ящик, — объявил солдат.

— Двадцать, — возразил Бран, показывая заявку.

Возчик начал клясться, что со двора не выезжал двадцать первый. Очередь за ним загудела; кто-то потребовал открыть второй проезд, пока военные «учатся считать».

Лиора обошла телегу. Маленький ящик лежал под сиденьем рядом с дорожной сумкой.

— Этот чей?

— Мой, госпожа. Инструменты и еда.

— Для солдата это груз. Для писца — личная вещь. Оба посчитали верно и всё равно получили разные цифры.

Дарен присел, проверил ящик и велел закрыть.

— В обоих списках разделить груз и личные вещи, — распорядился он. — Личные ящики тоже досматриваются, но не входят в накладную.

Бран дописал новую графу. На следующей повозке солдат уже спросил о вещах возчика до пересчёта.

Система дала сбой на третьей телеге — и исправилась на четвёртой. Если бы записи вёл один человек, ошибку, вероятно, просто подогнали бы под нужное число.

К полудню через ворота прошли семь повозок. Средняя задержка составила меньше четверти часа, и только один новый отправитель остался ждать разрешения. Мина занесла результат на край карты рядом с первоначальным расчётом.

— Это покажите генералу вечером, — сказала Лиора. — Не обещания, а фактическое время.

Гераль, стоявший неподалёку, услышал. Его лицо оставалось безукоризненно спокойным, но пальцы слишком сильно сжимали застёжку книги.

Мина закончила строку и посыпала чернила песком. Гераль отпустил застёжку книги; на коже остались четыре светлые вмятины от пальцев.

— Следующая! — крикнул солдат у ворот.

В очередь въехала телега с курами. На втором списке их записали как двенадцать клеток, на первом — как сто сорок три птицы, и спор начался заново.

День ушёл на список Мины, обходы и вопросы без ответов. Когда стемнело, Мина принесла три страницы записей и наконец ушла. Шаги стихли в коридоре. Никто не ждал решения за дверью, и Лиора не сразу поняла, что делать с освободившейся тишиной.

Она села на край кровати — своей кровати, чужой кровати, — и несколько секунд просто смотрела на собственные руки.

Тишина давила после дня, набитого голосами и чужими лицами. Даже свеча потрескивала неприлично громко.

Виновного в анонимных записках она не нашла. Список от Мины лежал на столе — три страницы, аккуратным почерком, ни одной явной зацепки. Гераль назвал точную сумму долга, одиннадцать тысяч четыреста двадцать золотых, но подробной ведомости так и не принёс. Двор не закрыли. И не спасли. Лиора дважды переставила эти пункты в мысленном отчёте, пытаясь решить, который важнее, и оба раза получила ничью.

Сутки, которые дал Дарен, истекали примерно сейчас. Он не прислал ни солдата, ни требования отчёта. Завтра ей придётся прийти первой и признать: имени нет.

«Хватит на сегодня», — подумала она, и мысль прозвучала так по-земному чётко, что на секунду показалось: сейчас за спиной скрипнет офисное кресло, а не деревянный стул.

Пальцы сами дёрнулись к бедру — туда, где должен был лежать телефон.

Там был только грубый шов юбки.

Лиора замерла, глядя на собственную руку. Телефона не было. Ни звонка, ни сообщения, ни списка дел на завтра, который она проверяла по три раза. Софья не напишет в общий чат: «Ты вообще спишь?» Не будет и кофе из переговорной — чуть подгорелого, отвратительного, того самого, на который они жаловались каждую неделю и продолжали пить.

Она вспомнила, как Александра раскладывала бумаги строго по углам. Как бывший однажды сказал без злости: «В твоей жизни всегда есть что-то срочнее меня». Тогда Елена не согласилась. Здесь спорить было не с кем.

Она подошла к столу, раскрыла чистую тетрадь и написала на первой странице:

Елена Руднева.

Рука остановилась. Имя выглядело чужим в окружении пергамента, пера и масляной лампы — и всё же было единственным несомненно её.

Ниже она записала:

Софья. Вероника. Александра. Ирина.

Четыре имени из машины. Пока она помнила их голоса, привычки и лица, авария не могла превратиться в безымянный провал между двумя жизнями.

На следующей строке перо замерло.

Лиора Весс.

Девушка, чьё тело она получила, тоже существовала. Пила успокоительные, боялась долгов, держала чашку обеими руками и любила отцовский отвар. Называть её просто «чужим телом» было удобно, но нечестно.

Елена разделила страницу чертой. Слева оставила земные имена, справа начала записывать всё, что знала о Лиоре: двадцать четыре года, отец умер полгода назад, тётя Мара, двор Весс, успокоительные капли. Получилось пугающе мало — меньше, чем она уже знала о складе с металлом.

Тетрадь она закрыла и убрала в ящик под банковское письмо. Это был не рабочий журнал. Его нельзя было отдавать Мине на перепись и нельзя оставлять на столе, куда заходили десятки людей.

В дверь тихо постучали.

Лиора захлопнула ящик и повернула ключ прежде, чем ответила.

Мара вошла с подносом: хлеб, сыр, миска густого супа. Остановилась, увидев её на кровати в дневном платье.

— Тильда сказала, ты не ужинала.

— Не заметила.

— Это не то же самое, что не хотеть есть.

Мара поставила поднос на стол и не ушла. Поправила фитиль свечи, сложила брошенный на кресле платок, провела пальцем по спинке кровати. Занимала руки, чтобы не задавать вопрос прямо.

— Доктор что сказал? — спросила Лиора.

— Что в отваре были обычные сонные капли. Сколько именно, определить не смог. Стакан разбился, большая часть пролилась. Ушиб на виске от падения. Он велел тебе спать, есть и не проводить ночи над книгами.

— Значит, из трёх предписаний я могу выполнить хотя бы одно.

— Лиора.

В голосе Мары не было упрёка — только усталый страх. Лиора взяла ложку. Суп оказался слишком горячим, но она всё равно проглотила первую ложку.

— Расскажите мне обо мне, — сказала она.

Мара замерла.

— Что именно?

— Не про долг и не про отца. Что я любила? С кем дружила? Чем занималась до его смерти?

Тётя медленно села напротив.

Прежняя Лиора рисовала травы и птиц в маленьких альбомах, но никому не показывала наброски, потому что у всех птиц получались слишком большие ноги. Хорошо ездила верхом, пока два года назад не упала и не стала бояться быстрых лошадей. Каждую весну ездила с Марой к озеру собирать раннюю мяту, не любила громкие приёмы, зато помнила имена детей работников и тайком оплачивала лекарства старой прачке, делая вид, что деньги выделил отец.

— Она была доброй, — сказала Елена прежде, чем успела решить, имеет ли право говорить о Лиоре в третьем лице.

Мара подняла голову.

— Ты добрая.

— Да. Конечно.

Ложка звякнула о край миски.

— А близкие друзья?

— После смерти отца ты почти никого не принимала. Раньше переписывалась с дочерью судьи из Реннарта. Эсме. Письма должны быть в голубой шкатулке.

— Жених? Человек, которому я что-то обещала?

— Нет. Были предложения, но твой отец не торопил. Последнее ты отклонила сама прошлой осенью.

Мужа, который узнает подмену с первого взгляда, не было. Елена успела обрадоваться и тут же устыдилась — быстро, почти по расписанию. Лиора, возможно, сама отказалась от предложений. Возможно, ждала кого-то другого. Возможно, просто любила спать поперёк кровати. Елена ничего этого не знала.

— Почему ты спрашиваешь так, будто собираешь сведения о покойнице? — тихо спросила Мара.

Ложь следовало приготовить заранее. У неё не было.

— После падения воспоминания приходят кусками. Я узнаю чашку, знаю, как собрать волосы, но не помню Эсме. Не хочу каждый раз пугать вас вопросами при посторонних.

Мара побледнела, однако не отшатнулась.

— Тогда спрашивай. Я отвечу, сколько понадобится.

Она накрыла руку Лиоры своей. Тело отозвалось знакомым теплом; Елена позволила ладони остаться на месте.