Теперь случись войне – такой бы вал не удержал и пятилетнего ребёнка. Что уж говорить о драконе, который несколько лет назад держал в страхе всё королевство. Рагнеруп дракон облетел стороной, но столице, как говорили, досталось. И приграничным городам и деревням. У нас останавливались проездом жители из столицы, которые видели прилёт дракона. Некоторые показывали страшные ожоги и рассказывали о том, как полыхали дома, как деревья превращались в факелы – что уж говорить о людях.

Все эти ужасы вспомнились мне, пока я шла по пустым улица города, плотнее закутываясь в тонкую, продуваемую ветром накидку. То и дело я поглядывала на небо, но оно было ясным. С утра дул северный ветер, навевая зиму, и жители уже давно попрятались по домам, разжигая печи и камины.

Солнце клонилось к закату, и небо было ярко-красным.

Значит, завтра опять будет ветер. Будет холодно, но лучше пусть ветер, чем… каменный дождь.

Когда я вышла за город, и впереди замаячили деревья Серебряного леса, решимости у меня поубавилось. Но - вернуться?.. Нет, я даже не допускала такой мысли.

Ветер пытался сорвать с меня накидку, растрепал волосы, а я всё шла и шла вперёд, волоча тяжёлое деревянное ведро, а нож был заткнут у меня за поясом.

Наберу этих проклятых веток, отдам Торстену, пусть подавится, и уйду.

А куда уйду?..

Куда мне пойти?

Да какая разница? Куда-нибудь. Лишь бы подальше отсюда.

Оставлю пару веток и себе, на них можно будет купить хлеба, переночевать где-нибудь. Или можно оставить три ветки, или четыре…

Чем ближе я подходила к лесу, тем выше казались деревья. Будто вырастали на глазах, тянулись к небесам.

Крайние были обычными деревьями, с пожухлой осенней листвой, а те, что росли дальше, и впрямь светились каким-то особенным, белым светом. Невольно я ускорила шаг, перескочила через ручей, перебралась через груду камней и очутилась в заповедном лесу.

Здесь было тихо-тихо – ни шороха, ни треска сучков. Под ногами был слой опавшей листвы, но она была влажная, прелая, и я ступала почти бесшумно. Но вот подул ветер, и раздался тонкий звон, словно звенели колокольчики, которые перед зимним солнцестоянием приор Годвин вывешивал у дверей церкви, чтобы «напоминали о серебряных ангельских трубах».

Я всегда думала, что ангельские трубы должны были звучать погромче, но услышав серебряный перезвон остановилась, испуганно оглядываясь по сторонам. Пожалуй, покажись сейчас из чащи ангельская процессия или колонна фей и эльфов, я бы не слишком удивилась. Но никто не вышел ко мне навстречу, а звон продолжал звучать совсем рядом.

Подняв голову, я догадалась, что это звенят листья. Они были серебряными, и когда ветер колыхал их на тонких серебряных черешках, листья звенели, как серебряные колокольчики.

Это было удивительно и красиво…

Жаль только, но серебряные листья были на самом верху, и добраться до них я никак не могла. Но ветер усилился, и нежный мелодичный перезвон раздался из глубины леса, словно зазывая меня, заманивая.

И я пошла вперёд – на этот заманчивый перезвон. Похоже на звон серебряных монет, которые Толстый Торстен ссыпает в кошелёк после того, как подсчитал вечернюю выручку.

К звону присоединился звук воды – но не текущей реки, а совсем другой звук. Так шумит вода, когда обрушивается с высоты.

Деревья расступились, и я оказалась на берегу лесного озера. По его берегу росли серебряные буки – стройные, прямые, По ту сторону в озера был водопад – вода серебристыми струями сбегала по камням, как по ступеням. От воды поднимались клубы брызг, они перемешивались с полосками седого тумана, который наплывал из чащи, и это тоже было очень красиво.

Как такое красивое место может погубить?..

Я сделала ещё шаг вперёд, и под ногой тонко хрупнуло. Посмотрев вниз, я обнаружила тонкие серебристые травинки, высовывавшиеся из земли. Рядом с травинками росли серебристые грибы на тонких ножках. Мухоморы и бледные поганки. Только шапочки мухоморов были не красными, а серебристо-серыми, с выпуклыми «веснушками». Не утерпев, я опустилась на корточки и дотронулась до одного из мухоморов.

Он был неживой. Холодный, как серебряная ложка, с которой приор Годвин причащал нас каждое воскресенье вином.

Настоящее серебро…

Я уронила ведро и двумя руками вцепилась в гриб, пытаясь его отломать. Но ножка оказалась крепкой, и мне никак не удавалось её согнуть. Поганки тоже не удалось сорвать, а травинки, которые легко ломались, были слишком мелкими.

Оглянувшись, я увидела в траве зайца – совсем как живого, у которого можно было различить и усики на носу, и каждую шерстинку на ушах и хвостике. Такая тонкая работа! И кто-то оставил это сокровище в лесу! Бросил!..

Схватив зайца под бока, я с усилием подняла его. В нём было фунтов восемь веса! Толстый Торстен с ума сойдёт! И почему я раньше не догадалась сходить в этот лес?!.

Дотащив зайца до ведра, я попыталась засунуть его внутрь, но заяц был толстый, и уши мешали, в ведро он никак не помещался. Может, донести его просто так? Но мне нужно ещё серебро – чтобы продержаться какое-то время, как окажусь на свободе. Ухо этому зайцу точно не отломаешь. Надо найти что-то поменьше… Ветки. Серебряные ветки.

Бросив зайца, я подбежала к ближайшим деревьям. Увы, и на них серебряные листья росли слишком высоко. Я попыталась залезть по серебряному стволу, но постоянно соскальзывала.

Нет, так не пойдёт…

Снова оглядевшись, я заметила и с сожалением отвернулась от прекрасной статуи оленя, искусно отлитой из серебра, стоявшей почти у самой кромки озера… Что же взять?..

Солнце выглянуло из-за серебристых крон, просияв ярко и чисто, и земля по ту сторону озера блеснула, как покрытая снегом.

Опавшие листья!..

Припустив бегом вдоль берега, я только шагов через сто вспомнила о брошенном ведре.

Ладно, соберу в подол. До ведра как-нибудь дотащу.

Серебряные травинки хрупали под ногами, а потом застучали серебряные листья – блестящие, новенькие, как только что отлитые монетки.

Упав на колени, я принялась сгребать их в подол юбки, прихватив его кульком. Главное, чтобы ткань выдержала. Но Торстен не тратил на меня тонких тканей. Моё платье больше походило на мешковину. Кто же знал, что грубая ткань придётся так кстати?

Наконец, листьев было собрано достаточно, и я попыталась встать со своей драгоценной ношей. Мышцы задрожали от натуги, и подол затрещал, но я всё-таки поднялась и поковыляла обратно. Сердце билось и от тяжести, и от волнения.

Столько серебра! Заплачу долг, уеду… далеко уеду!..

Я с трудом сделала несколько шагов, выдохнула, случайно посмотрела в сторону – и чуть не вскрикнула от страха. Не вскрикнула, но подол юбки выпустила, и листья посыпались вниз, больно ударив меня по ногам.

Но я почти не заметила боли, потому что в зарослях бузины стоял человек. И смотрел на меня. И лицо у него было такое, что и в страшном сне не привидится…

Оно было серое, словно осыпанное золой, и его искажала гримаса ужаса и боли – рот широко открыт, глаза выпучены.

Только проходило мгновение, другое, а глаза так и оставались выпученными, а рот – открытым. Ничего не менялось, и я, немного отдышавшись, осмелилась подойти поближе.

Это не человек. Это – статуя. Огромная серебряная статуя.

Человек сделан в полный рост. И будто бежит. Руки согнуты в локтях, кулаки сжаты, ноги согнуты в коленях, одна нога зависла в воздухе, другая касается земли носком сапога. Даже сапог сделан искусно – видны все шовчики, все складочки.

Я протянула руку и слегка толкнула статую. Она качнулась и тяжело упала.

Статуя…

Фу ты… Мне подумалось, что я увидела колдуна. Или чёрта какого-нибудь.

Чуть поодаль стояла ещё одна статуя – тоже бегущего человека. Куртка на нём была с оторванной пуговицей – пуговица висела на тонкой серебряной канители, а на рукавах были прорехи. Рот статуи тоже был уродливо разинут, словно в истошном крике.

Зачем надо было тратить драгоценный металл на статуи уродливых оборванцев, в нелепых позах, да ещё и ставить их здесь, в лесу?