Староверы массово бежали в Маньчжурию, а в пятьдесят шестом году на кораблях Красного креста переправились в страны Южной Америки и в Австралию.

— Да-а-а… Семьдесят пять поселений! — подумал я. — А всего было около двух сотен. Оттого по берегам растут дикие абрикосы, сливы, яблони и боярышник. Оттого так пахнет тайга в начале лета.

Когда в две тысяча втором году я прочитал повесть «Груз четыреста», я не думал, что окажусь в верховьях Бикина уже в две тысячи шестом. Где Владивосток, и где Бикин? Я тогда охотой и рыбалкой занимался только в ближайших к Владивостоку окрестностях. До озера Ханка, включительно. И я почти не знал историю Приморского края.

После прочтения той повести я заинтересовался историей, прочитал всего Арсеньева и «нырнул» в архивы. Я только уволился из системы, и контакты были ещё «свежи». В архиве я узнал про исчезнувшие из архива засекреченные дневники Арсеньева. А Владимир Клавдиевич исходил и Приморский, и Хабаровский край вдоль и поперёк и знал, что в нём лежит очень неплохо. Чаще даже не сам находил, а записывал по словам живших в тайге китайцев, и других таёжных жителей. Но и сам, да, нашёл много чего.

Я стал мечтать о Бикине и даже предпринял попытку на него попасть, но дальше Верхнего Перевала на своём «Крауне» не уехал.

А в две тысячи шестом году меня вдруг пригласили на настоящую рыбалку аж в верховья. Тогда я и познакомился с Ефремом и его братом Климом. Ефрем уже был не молод, но ещё хорохорился. И понял я тогда, что сам сформировал будущее, потому что сильно хотел. Даже не так… Не сильно хотел, а знал, что когда-то на Бикин попаду.

А потом мы полетели на Улунгу. Это был когда-то самый большой посёлок староверов. В две тысяча седьмом году я увидел бывшие берёзовые рощи, заросшие ельником. Это были бывшие пахотные земли. Огромные пространства. Когда я попал на Улунгу, в поселке жило три семьи. А до тридцать второго года тут располагались: хутор Чипка, деревня Улунга в двадцать домов, моленный дом с тремя монашками и хутор Свинина. Затем, до середины пятидесятых, там был колхоз, до лета тридцать седьмого года носивший имя начальника УНКВД Терентия Дерибаса, а после его расстрела названный «Красный таёжник». Числилось здесь в тридцать шестом году двести семьдесят подростков и взрослых колхозников. А другие поселения на реке Бикин исчезли.

Вот и поселение на Бачелазе исчезло. Ушли мои староверы куда-то в верховья Бикина.

— Но ведь не перемрут сейчас, — утешил себя я. — А могли бы.

К трём часам я дошёл до снегоходов. Мой «охотники» оставили стоять, как я его поставил. А свои отогнали в ручей. Я решил, что те, кто сюда придёт по утру, точно не знают, на скольких снегоходах приехали «загонщики» и не удивятся, увидев пять, а не шесть.

Поэтому, я подготовил один из них к долгому пути, завёл его, подъехал к своему снегоходу, перегрузил на чужие сани своё имущество и тронулся в путь вверх по Бикину. Отъехав немного, я крикнул свою стаю и пустил её за собой, чтобы затоптать след от снегохода.

Примерно через час мы добежали-доехали до устья Зевы, впадающей в Бикин слева, и свернули на него. Здесь напротив устья на правом берегу Бикина когда-то стоял хутор Старковка с сорока гектарами пашни и пятнадцатью дворами.

Ещё в двухтысячные на Зеве мы обнаружили несколько старых заброшенных охотничьих избушек. Вот в одну такую я и шёл. Это остатки хозяйства некоего Валентина Оберемка, охотившегося здесь с пятидесятых годов. Но, похоже, его век уже закончился, так как уже в этом году зимовье, куда мы приплыли с Ефремом, стояло заброшенным. Именно поэтому у меня и не было опасения, что кто-то найдёт меня в каком-либо зимовье, раскиданных по Зеве.

Километрах в десяти от устья, Зева почти сходилась с Бикином, а между реками лежало почти идеально ровное плато на котором переселенцы распахивали земли, выжигая лес. Сейчас оно уже поросло берёзой и кое где ельником и корейским кедром. Я-то на нём охотился в более позднее время, когда, пробитые охотниками и переселенцами уже совсем заросли, а сейчас утоптанные человеком дорожки ещё просматривались.

В первой половине зимы лоси берёзу не едят, предпочитая более «жирную» пищу: иву, осину. А вот в середине зимы: в феврале-апреле, переходят в берёзовые леса. Вот я и рассчитывал на встречи с сохатыми. Но, конечно, больше всего лоси и другие рогатые обитатели тайги любят у берёзы молодые побеги и листья. А мне, скорее всего, придётся пожить здесь какое-то время.

Родителей, что уезжаю в командировку, я предупредил ещё из Москвы. В деканат Ирина Юрьевна обещала отправить телеграмму об уходе в академический отпуск по болезни и моё заявление с приложенным к нему медицинским заключением. Она сказала, чтобы я спрятался примерно на год. Об этом мы и с Ефремом договорились. О месте встречи, которое изменить нельзя.

— Да-а-а… Обломились мои съёмки «Пиратов двадцатого века», — подумал я, разводя огонь в очаге. Зимовье было полуземлянкой со стенами и двускатной крышей из стволов лиственницы, выкопанной в южном склоне, полого поднимающимся на Зевское плато, возвышавшееся над Зевой на сто — сто пятьдесят метров. Дальше только в десяти километрах от устья, плато снова снижалось полого и образовывало невысокую, метров пятьдесят высотой, седловину, через которую можно было перейти на Бикин. А так, весь правый берег Зевы довольно круто уходил вверх.

Выйдя в нужную мне точку, я осмотрел зимовье, а потом занялся наведением порядка сначала вокруг, а потом и в самой землянке. Стая ещё раньше ушла на охоту. У устья Зевы мы пересекли свежие следы стада оленей. Волки пошли по их следу, а я поехал дальше.

Поработав топориком, я расчистил подходы к землянке с трёх сторон и крышу от кустарника и валежника. Вокруг землянки стояли сосны и, собственно, подлесок был не таким уж большим и справился я с ним довольно быстро. Метрах в десяти — чуть ниже землянки — бил незамерзающий источник, превращавшийся в небольшое искусственное «озерцо» и довольно мощный ручей, сейчас закованные льдом. Расчистив снег, я увидел протекающие подо льдом струи воды.

— Хороший ручей, — подумал я. — Не река, конечно, но, раз зимой не перемерзает, жить можно.

А так, до реки тут было метров двести. Не зная, что землянка есть, не найдёшь её. Если только не по ручью. Ефрем знал.

— Вот, тоже… Что ему здесь делать? — подумал я. — В верховьях? Женьшеня тут нет. Значит, что искал? Правильно! Золото! Не лосей же и не ленков с хариузом.

Это нам нехер делать и мы катались по Бикину туда-сюда. А удэгейцы — народ практичный. И сюда братья-индейцы пришли именно потому, что я сказал, что «хозяин» здешней тайги Оберемок умер год назад. Откуда знал? Да, всё оттуда же. А Дункай не удивился. Куда уж больше удивляться, чем они были удивлены, когда я рассказал им про своё перерождение?

К моему удивлению, землянка не была «одноместной», как обычные охотничьи зимовья. Это было длинное здание, заглубленное в глиняный склон. В центре от двери до противоположного торца землянки на глиняном «постаменте» лежали старые шкуры. И я понял, что это лежанка с проложенными в глине тепловыми каналами, шедшими от очага, вырытого прямо в торце глиняного постамента. По сути, это была печь, по типу «русской», в которой варили, поставив чугунки вовнутрь. И хлеб-пироги пекли, положив тесто на противень. Очень удобная вещь. Труба тоже была глиняной и возвышалась у дальней стенки землянки.

Растопив очаг, я вскоре снял с себя мокрую от пота одежду и уложил её сушиться. Сам переоделся в «сменку». Лёг на печную лежанку и, думая немного «разгрузить» спину, неожиданно заснул, как выключился.

Проснулся от царапанья когтей о дверь, открывающуюся, от зверья, наружу. А окошко над дверью, закрытое ставнями, открывалось вовнутрь. Правильно. Чтобы, если снегом заметёт, выбраться. Хорошая землянка. Мне она сразу понравилась. В спальне, отделённой старыми сшитыми лосинными шкурами от «зала», тепло стало уже через тридцать минут, после розжига очага. Ну, и на двери полог тоже имелся. Главное, что дров сухих было заготовлено на всю зиму. Скоропостижно хозяин преставился.