Выскочив из здания, мы «помчались» к пирсу.

— Все назад! Все назад! — орал я. — Все на судно!

Наш сухогруз только что пришвартовался к Долфин-пирсу.

— Что случилось? — спросил капитан, прогуливающийся по «бережку».

— Сейчас тут всё взлетит на воздух! — крикнул я и подумал, что уходить, оставив японцев на острове как-то неправильно.

И тут бетон под моими ногами вздрогнул и ушёл куда-то вниз.

В Ниигата мы высадили наших японских партнёров по съёмке и почапали домой. Грустное это было возвращение. Никто из японцев не спасся. Мы, «когда дым рассеялся», хм, то есть, после того как отошли от увиденного, снова побежали к выходу из подземелья, но здание, в котором он находился рухнуло. Я видел, как оно осело во время взрыва.

Удивительно, как «складываются» железо-бетонные конструкции! Видимо, и в нём были заложены заряды.

— Пи*дец! — сказал Милюков. — Ох*еть, как мы вовремя успели!

Он стоял, покачивая головой. Качал головой и Инагаки. Тиэко некоторое время стояла, выпучив глаза, а потом закрыла лицо ладонями и расплакалась. Я притянул её к себе.

Стоял мокрый июль и съёмочная группа улетела в Москву. Никто уже не хотел ни снимать, ни сниматься. Решили проявить плёнку, посмотреть материал, а потом уже решить ехать в августе во Владивосток, или нет. Но я понял, что никто уже никуда не приедет.

Гришка, случайно избежавший «приключения», уехал отдыхать на море в бухту «Три поросёнка», а мы с родителями поехали в деревню Губерово. Мне нужно было снять стресс. Если бы я их не видел, тех японцев, то и бог с ними, а я общался с ними и даже спас Ямомото. Да-а-а…

Середина июля в Приморье главный мёдосбор сезона липового мёда. Уникальность Приморья в том, что здесь растут три вида липы, которые цветут последовательно, с интервалом семь — десять дней. Это позволяет пчелам собирать нектар с каждого дерева, создавая сложный, многогранный купаж мёда.

Липа Таке зацветает первой, обычно в конце июня. Липа амурская зацветает примерно шестого двенадцатого июля, её цветение длится в среднем две недели. Липа маньчжурская начинает цвести в середине июля и завершает сезон.

Отец давно мечтал попасть на мёдосбор, а тут приехал я, мама ушла в отпуск, и он взял отгулы за сверхурочную работу и мы поехали. Хотя на машине по нашим дорогам — те ещё нервы. Но мы не торопились и не прыгали по кочко-рытвинам. Ехали пятьсот километров часов восемь. Но мёд лучше вывозить на транспорте. Хотя я представлял, как просядет наша «ласточка» с сорокалитровым бидоном мёда в багажнике на обратном пути.

В деревню я привёз свои амулеты, которые вмонтировал под половицы в доме. Дед так и продолжал пить и пить запойно. Полагал, что это поможет и бабушке и ему.

— По крайней мере, хуже не будет, — думал я примастрячивая к доскам пола снизу «заколдованные» дощечки. — Да и если что случится, смогу помочь.

То же самое сделал и в доме у тётки Марии. Отец был в курсе и помогал мне. На удивление, он мне быстро поверил, когда я рассказал ему, как устроил жизнь Высоцкого. Хотя, скорее всего, его больше убедила моя фраза:

— Хуже ведь не будет.

Дядька Николай во время медогона не пил, и мы славно, занимаясь общественно полезным трудом, как сказал отец, «отдохнули» на пасеке: таскали рамки с мёдом, крутили центрифугу, носили бидоны мёдом, которого в этом году оказалось очень много. Липа цвела рясно и запах в лесу стоял такой, что я упивался им.

Потом мы пололи и окучивали картофель, пололи грядки с другими полезными огородными растениями. Отец помогал Тётке Марии, мы с мамой обрабатывали бабушкин огород.

Короче «отдохнули». Да! Сколотили с дедом летнюю душевую кабину и установили на её крыше оцинкованный бак, в дно которого пристроили трубу с краном и лейкой. Не знаю, как раньше до такого не додумывались. Или дед вдруг отрезвел, за время нашего в деревне присутствия. Он же пить поначалу насал, как мы приехали. Как любимого зятя не встретить застольем? Вот бабушка, скрепя сердцем и выставила припасённый самогон. А дед возьми на завтра и не похмелись. Бабушке чуть не поплохело. Подумала, заболел совсем дед. И вечером после трудов праведных бабушка налила по сто грамм. А на завтра дед снова как стекло.

— Это ты, что ли, внучок, шаманишь? — спросила она.

— Да нет, бабуль, не я шаманю, — сказал я и признался, чтобы бабушку не нервировать. — Обереги поставил, которые деда трезвят и тебе сил придают.

— Обереги⁈ — удивилась она. — А не вредные они?

— Да, нет, бабуль, не вредные. Проверено! Мин нет! Зато, вы теперь болеть не будете. Хорошо себя чувствуешь?

— Что да, то да, внучок. Спасибо тебе за это.

Узнав, что мы приехали, в Губерово, собрались все ближайшие родичи на пьянку-гулянку, которых пришлось и напоить-накормить, а потоми полечить. А вслед за ними к ветеринарной лечебнице пошли другие хворые, и немощные жители деревни. И даже со скотинкой: коровами, лошадьми. Пришлось устроить приемное отделение в ветеринарной лечебнице и принимать, что людей, что скотину в порядке живой очереди. Там места было предостаточно. Хорошо, что бабушкина «квартира» примыкала к лечебниценей.

Народ собирался у коновязи — бревну, лежащему на двух поставленных вертикально и вкопанных в землю коротких столбах — с утра пораньше, и в восемь я начинал приём. Процедура теперь у меня занимала пять минут, в отличие от прежних пятнадцати. Перенастроил потоки, да. Не жалко было полностью народ исцелять, но новые отрастающие из под коронок зубы вызывали «нездоровые сенсации», как и снова получающие «первичную пигментацию» волосы. Седина теперь не пропадала и новые зубы моих клиентов не «тревожили». С по-другому настроенными амулетами, я мог себе позволить «избирательную терапию». С ожерельем на шее, да. Ещё бубна не хватало и маски с беличьими хвостами и перьями.

В деревне не так уж много было жителей, и управился я с ними примерно за неделю. Отец за это время успел сгонять в Дальнереченск к дядьке Ивану и отвезти и им обереги.

Потом родители сели на поезд, а я на машину и мы поехали во Владивосток.

«История» со взрывом подводно-подземного завода по производству урана произвела на меня тяжёлое и неизгладимое впечатление. Перед глазами стояли, как живые, лица Ямомото, Абэ, вырубленного мной охранника.

— Да-а-а… На их месте должен был быть я, — думал я. — То есть, — мы.

Никакая психотерапия не помогала. Я был совершенно свободен и никому не нужен, а значит, предоставлен самому себе. А это, как известно, депрессию только усугубляет. А у меня именно она и была. Депрессия… Как-то вдруг расхотелось хоть что-то делать, и даже о чём-то думать.

— Какой смысл? — думал я, когда ехал по убитой в хлам и размытой дождями дороге. — Ради чего жить? Народ исцелять? Так, всё равно, всех не исцелишь. Детей растить? Так невелика хитрость. И всё равно, вырастет то, что взошло, а не то, что ждёшь.

По приезду во Владивосток я закрылся в новой квартире и не выходил из неё неделю. В Японии купил ящик сублимированной лапши и сидел на лапшовой диете. Пока не позвонил Гришка Мицура. От каких-то знакомых, живущих в посёлке Ямар, что рядом с бухтой «Три поросёнка».

— Ну, ты чего? — спросил Гриха. — Обещал же, как приедешь из деревни, сразу к нам… Что-то случилось?

— Да, как сказать? — промямлил я. — Остров из головы не выходит.

— Ты бухой, что ли? — настороженно спросил Гришка.

— Меня не берёт, ты же знаешь, — буркнул я и зевнул. — Да и не пью я один.

— Ты не дуркуй. Бери гитару и едь к нам. Какая тебе хрен разница, где валяться? У нас мужики так и приезжают. На реабилитацию. Кабинет психологической разгрузки. Хе-хе… Басаня с Олегом приехали, Эдик Загородний. Тут такой кильдым стоит!

— Не убили ещё никого?

— Не-е-е… — засмеялся Гришка. — Побили тут одних слегонца. Но они без претензий. Сами первые задираться начали. Утром пришли с бутылкой. Нормальные ребята.