Над качеством звука мы тщательно работали с каждой группой. Я не зря сказал про восьмиканальный пульт, который собирал звук и выдавал его через колонки. Все восемь каналов уходили ещё и на «Soundcraft Magnetics SCM 381−8» — восьмидорожечный студийный бобинник на дюймовой ленте, сейчас спрятанный в специальном стальном коробе. Транспортный механизм у него был смонтирован на литой алюминиевой плите, и я надеялся на то, что звук не будет плавать от сотрясания асфальта и порывов ветра. И запись сгодиться для изготовления матриц. Тбилистский фестиваль проводили и записывали в филармонии, а мы на воздухе, да-а-а…

Сам магнитофон обошёлся мне в три тысячи шестьсот британских фунтов в пересчёте не курс йены. Двадцать бобин дюймовой ленты «Ampex 406» по двадцать два фунта за катушку, соответственно — четыреста сорок фунтов.

На каждую семьсот пятидесятиметровую ленту вмещалось около тридцати минут записи. Значит, у нас было плёнки на одиннадцать часов музыки.

Фестиваль был открыт исполненными нами песнями: «Поворот», «Кого ты хотел удивить», «Так бывает», «Снилось мне» и «Ветерок». Песни буквально взорвали собравшуюся публику. А публики было много. По примерным подсчётам в первый день собралось около тысячи человек.

«Сидячих» мест, естественно не хватило, но гости и не сожалели. Многие слушали от палаток, одновременно выпивая и закусывая. Оперативный комсомольский отряд, дежуривший на мероприятии и обеспечивающий, так сказать, порядок, не препятствовал, но предупреждал. Такие слушатели использовали фестиваль для общения, отдыха и удовольствия, а истинные ценители «русского рока» вели себя очень активно, находясь рядом со сценой. Они и аплодировали, и танцевали, и просто шумели, и даже подпевали. За год новые песни быстро разлетелись по городам и весям, и звучали из всех окон и всех магнитофонов.

Площадка и со сцены, и со стороны смотрелась красиво. Вокруг стояли столбы с фонарями и гирляндами цветных лампочек. Сцена хорошо освещалась и расцвечивалась. Несмотря на солнечный полдень это создавало настроение.

Телевизионщики, сначала скучные, теперь и сами «завелись» и операторы показывали мне свои большие пальцы. У меня, как у одного из организаторов, взяли интервью. Под звуки песни Юрия Лозы, которые исполняла следующая рок-группа, я рассказал о планах «построения светлого будущего на отдельно взятой территории».

— Там будет горнолыжная трасса с канатным подъёмником, — показывал я на горку. — Там кемпинги для гостей. В лесу беговая дорожка с лыжнёй.

— Канатный подъёмник? — удивилась интервьюер. — Как на Сахалине?

— Нет. Пока только бугельный, это — трос с устройством, за которое цепляются лыжники, чтобы их тянули вверх. Но это примерно через год-два. В зависимости от финансирования.

— Отличные планы, Михаил. А фестиваль и на следующий год состоится тут?

— Если участникам понравится наша площадка — добро пожаловать. Но капитальную сцену мы так и так ставить будем. Отдыхающим на Шаморе явно не хватает зоны активного отдыха.

— Успехов в начинании, Михаил!

— Спасибо, — поблагодарил я и прошёл в «зрительный зал».

Милюков сегодня, действительно, ушёл на «задний план» и, как он с сожалением сказал: «тупо переводил японскую плёнку», отдав крупные планы телевизионщикам. Те прибыли с передвижной телевизионной станцией — фургоном с камерами, коммутаторами, звукорежиссёрским оборудованием, видеомагнитофонами. Я заглядывал к ним утром и убедился, что настроены они на съёмку серьёзно.

Сейчас тоже заглянул, дабы проверить, как идёт процесс. По серьёзно-нахмуренному лицу режиссёра, переключающегося с камеры на камеру, я понял, что лучше обойтись без вопросов. Увидев меня, режиссёр показал мне большой палец левой руки. Я, улыбнувшись, кивнул и ушёл к Ирине и Владимиру.

Каждая последующая группа исполняла песни какого-нибудь ставшего известным в моё время исполнителя, но пока ещё не спетые ими.

После пяти песен Юрия Лозы: «Плот», «Девочка сегодня в баре», «Я умею мечтать», «Пой моя гитара», «Что сказано, то сказано», прозвучали пять песен Наутилуса: «Дыхание», «Прогулки по воде», «Гудбай Америка», «На берегу безымянной реки», «Я хочу быть с тобой». Потом — пять песен Виктора Цоя: «Звезда по имени солнце», «Группа крови», «Кукушка», «Последний герой», «Хочу перемен».

На этом первый час фестиваля незаметно для многих завершился. Я же физически ощущал, как вращается магнитофонная лента звукозаписывающего оборудования и натурально считал минуты качественной музыки, ложащейся на качественную плёнку. Эти песни мной уже были спеты и даже качественно записаны, но я хотел ими поднять уровень нашего фестиваля и его значение в рок-движении. Я рассчитывал на то, что наше звучание обратит внимание таких музыкальных мэтров, как Александр Градский и подобных ему. И они приедут к нам. Обязательно приедут. Почему-то я в этом был уверен.

Особенно, если гарантировать им качественную запись на магнитную ленту. Александр Градский вряд ли, станет участвовать в конкурсе, и, скорее всего, если выступит, то, как гость. С каким-нибудь широко известным блюзом Рэя Чарльза. Нет у него подходящего репертуара. Сейчас он записывает «Сюиту „Русские песни“», которая выйдет в восьмидесятом году. А она не соответствует духу и букве фестиваля.

— Хотя… — думал я. — Помнится, в том же восьмидесятом году Градский запишет на ленту и сборник песен на стихи Саши Чёрного «Сатиры». А это очень даже могло бы быть нам в тему. Главное — к тому времени построить нормальную студию звукозаписи. Но за этим дело не станет. Строительство специальных объектов на территории, принадлежащей КГБ, с гражданскими властями согласованию не подлежало. Всё решится на уровне комитета, а это значит — Андропова. А с им уже всё решено.

Эскизы проектов и техническое задание у меня были готовы. Скоро сюда должны будут подъехать специалисты-геодезисты-проектировщики, а потом и бойцы строительного батальона. Специального строительного батальона государственной безопасности, а не простого стройбата. И построят они здесь за четыре года «спецобъект стратегического назначения», а именно — культурно-спортивный реабилитационно-оздоровительный центр.

Много сейчас из Афгана ребят повезут. Кого на «чёрных тюльпанах», а кого в госпиталя. В том числе и бойцов специальных подразделений. Вот для них я и готовил реабилитационную площадку. Для тех, кто выжил, но остался ущербным. Напрямую Юрию Владимировичу я свои «медицинские» планы не озвучивал, но он понял. Зачем тогда мне нужны были тут пандусы для заезда кресел и кроватей-каталок? Не для спортсменов же и не для бойцов спецназа КГБ, которые здесь будут проходить физподготовку?

Следующим часом прозвучали песни Валерия Сюткина: «Я — то, что надо», «Любите девушки», «Король оранжевое лето», «42 минуты», «Семь тысяч над землёй»; Вячеслава Малежека: «Мозаика», «Верните мне лето», «Провинциалка», «Лапонька», «Лилипутик»; Юрия Антонова: «Двадцать лет спустя», «Крыша дома», «Зеркало», «Сова месяц взошёл на трон», «Море-море».

Кассеты и бобины крутились, я мысленно потирал руки. Всё шло, как и было задумано. Предложили публике антракт, публика от антракта отказалась. Однако Ирина с Владимиром незаметно исчезли, пока я обходил территорию и проверял работу «оперативных комсомольских дружинников». Чтобы не тусовались возле сцены. Я знал их всех в лицо и периодически выгонял «в народ».

— За каждым из вас, — внушал им я, — закреплена конкретная территория. И если что-то вдруг на ней случится, вам такой пистон вставят, что мало не покажется.

Доходчиво объяснял. До всех, пока, ходило. Ответственных ребят крайком подобрал. Ничего, — думал я. — На следующий год будут мои «бойцы» дежурить.

Кроме дружинников, дежурил милицейский патруль на жёлтом УАЗике, который выполнял, с одной стороны, превентивную функцию предотвращения правонарушений, а с другой, оказывал моральную и физическую поддержку комсомольским патрулям.