Солнце закатилось за сопку, но стало веселее от разноцветных лампочек. Оставались ещё два часа программы первого фестивального дня. Завтра будет подведение итогов: раздача призов и дипломов, и двухчасовое выступление Владимира Семёновича Высоцкого. Но до завтра ещё надо было дожить.

Обходя территорию я видел, что молодёжь постепенно набиралась алкоголем и «накалялась». Приходилось проводить разъяснительные беседы и грозить последствиями. Не очень помогало, если честно.

Тогда я применил против «потерявших берега» гостей своё секретное оружие. Подходил, дружески обнимал за плечи, пожимал руки, и, таким образом, приводил «питухов» в трезвую кондицию.

Неожиданное протрезвление производило на много выпивших удивительное впечатление в буквальном смысле слова «удивительный». Многие поначалу тупо стояли, кто мог стоять, или сидели, кто стоять не мог. Потом некоторое время смотрели на меня, и начинали буйно выражать свои эмоции. В основном — радостно-удивлённые.

На мои действия с отрезвляющим эффектом обратили внимание милиционеры.

— Ты что это делаешь? — спросил один из них.

— Гипноз, — сказал я. — Отрезвляющий.

— Да, ладно, — не поверил он, но я не отреагировал и не стал убеждать.

— А мы хотели уже в вытрезвиловку начинать увозить народ.Терпеть не ногу тут дежурить. Разрешали бы в море макать… Так, нет, вези их чёрт знает куда… Хм. А тут ты… И любого можешь?

Я пожал плечами.

— Понятно. Тогда мы к тебе их будем водить?

— Не-не-не, — замахал я руками. — Я лучше сам похожу. А то, как-то неудобно получится… Люди от меня шарахаться начнут, хе-хе-хе.

Милицейский сержант тоже посмеялся.

— Мы тебя по рации вызовем, если что, — сказал он и добавил, показав на выданную мной «детскую» рацию Sony ICB-180, — Отличная рация! Очень лёгкая.

— Это самая простая рация. Не для работы. Для отдыха, игр… У неё дистанция до километра всего, — чуть-чуть принизил достоинства рации я.

На самом деле, на открытой местности она доставала на расстоянии до километра, а на равнине до пяти. Но нам тут такой было как раз достаточно.

— Сразу чувствуется рука «Большого Брата», — в пол голоса произнёс сержант, улыбнувшись. — На такие штуки о-го-го какое разрешение нужно.

Я только пожал плечами. Пока таких нам было достаточно. Городская телефонная линия здесь имелась. А что ещё нужно для работы? Только деньги, время и желание. Желание у меня имелось. Времени было мало, но его можно перераспределить. Денег совсем не было, но была возможность воспользоваться государственным ресурсом. Юрий Владимирович проект, в принципе, одобрил, а там у меня такое наворочено, что «мама дорогая».

Дальше звучали песни Андрея Губина: «Мальчик-бродяга», «Лиза», «Птица», «Зима-хоолода», «Девушки, как звёзды», Валерия Меладзе: «Свет уходящего солнца», «Притяжения больше нет», «Сэра», «Небеса», «Красиво», Алёны Апиной: «Ксюша», «Электричка», «Бухгалтер», «Узелки», «На теплоходе музыка играет».

Причём, женский вокал группы из Находки, вызвал визг восторга у слабой половины, «зрительного зала».

Песни «Иванушек Интернэшенэл»: «Тополиный пух», «Тучи», «Снегири», «Девчонка, девчоночка», «Реви», заставили танцевать даже Ирину с Владимиром, снова появившихся в зрительном зале. Они были раскрасневшиеся и весело блестели глазами, то есть, явно хорошо «пообедавшими» в нашей большой палатке. Даже, я бы сказал, вкусившими. И тут я вспомнил, что сам ничего ещё сутра не ел.

Я ушел с площадки под песни Димы Билана: «Невозможное возможно», «Молния», «Я твой номер один», «Держи», «На берегу неба», а вернулся, быстро перекусив, под Юрия Шатунова: «Седая ночь», «Белые розы», «С днём рождения», «Детство», «Не бойся».

Последний музыкальный коллектив свернулся, я а включил подборку танцевальных песен из репертуара того же Шатунова и тех же Иванушек Интернэшнл, и это получилось так органично, что некоторые даже не заметили, что фестиваль уже закончился. Началась «обычная» дискотека.

Я подошёл к разошедшимся друзьям и спросил, включившись в ритм:

— Ну, как вам? — спросил я.

— Это будет бомба, Миша, — сказала задыхаясь от быстрого темпа «скачек», Ирина.

— Это шедеврально, как сказал бы твой нелюбимый Любимов, — произнёс Высоцкий, смешно выкручивая ноги. — И ты всё это записал?

— Надеюсь, — сказал я и внутри меня всё похолодело.

— А вдруг, что-то пошло не так? — подумал я. — Но тогда звукарь позвал бы меня.

— Пойду проверю, — сказал я.

— Я уже спрашивала, — сказала Ирина. — Хорошо всё, Миша.

Я облегчённо выдохнул.

— Не слушала?

— Как можно, шеф? — удивилась Ирина. — Ты же запретил даже перематывать.

— Ладно, — махнул я рукой, — померла так померла.

— А на твоём «Акае» послушала, — улыбнулась она.

— И как? — спросил я, но уже знал, что хорошо. Тоже слушал чуть-чуть.

— Отлично, — проговорила Ирина лихо отплясывая.

— Ну, тогда танцуем! — выкрикнул я и, подпрыгнув, как заяц выкинул вверх правую руку с кулаком. Хотя, устал я до дрожи в коленях.

Но подходил то один участник фестиваля, то другой, то сразу несколько м что-то мне говорили, говорили. Хватали за руки, хлопали по плечам. «Комсомольцы» дышали на меня перегаром и сулили «золотые горы».

— Пойду часок покемарю, — сказал я, — Ещё нужно ночь простоять и день продержаться.

И ушёл. Пары больших бобин, записанных на девятой скорости давали мне не один час, а целых три, но я проснулся через два.

Ночь прошла без особых эксцессов. Без драк не обошлось, но ночная смена дружинников, работавшая не за так, а за деньги, вовремя их пресекла, а я, придя на вызов рации, немного привёл хулиганов в чувство. В конце концов, я так всем примелькался, что дебоширы сразу сдавались в плен. Были и такие, кто умудрялся напиться трижды за сутки.

Утром кто-то назвал меня фашистом, за то, что я не захотел снять с его похмельный синдром. Это был как раз один из «трёхсрочников».

— Зато, лучше запомнится фестиваль, — сказал ему я. — Похмелись тем что пил.

— Так, разве я помню, что пил? — вздохнул парень.

— Водка — универсальное лекарство, — высказал я банальную «мудрость».

Подняв «санитарную команду», заставил их заняться приборкой территории. Ребята вяло отбивались, но я был настойчив, неумолим, как тайфун и угрожал лишить наградных. Поэтому они смирились. Но я сказал, что у меня в подсобке вместе с вениками стоит ящик «Жигулёвского». «Санитары», немного взбодрившись, исчезли. Но я пошёл вслед за ними и немного попинал их ногами.

Территория напоминала мамаево побоище. А в четырнадцать часов должно было приехать высокое начальство. Было раннее утро, но… раньше сядешь, раньше выйдешь. Вскоре «санитары» шуршали метёлками-вениками, сбивая с ритма, как в том анекдоте про французского дворника, просыпающийся лагерь.

Снова вытащили всю аппаратуру, кроме инструментов, из контейнера. Владимир Семёнович решил сегодня справиться одной семиструнной акустической гитарой и микрофонами.

— Чтобы органично звучало, — сказал он. — С оркестром тоже хорошо, но не то.

Я был с ним согласен. Его песни, спетые им же под аккомпанемент электронных инструментов, это, на мой субъективный взгляд, — пошлость. А вот французские песни звучали под электрогитары и орган органично. Вылитый Джо Досен. Я ему, в смысле, Владимиру Семёновичу, прилично «насочинял». И эти песни писать уже надо. Ирина только всё никак не может уломать отца, а он Брежнева, чтобы разрешили выпустить пластинку.

Владимир Семёнович, благодаря своим-моим, амулетам чувствовал себя утром превосходно, хотя выпили мы с ним и Ириной вчера изрядно. К нам ещё и комсомольцы присоседились, а те — ребята крепкие. Весело было, короче. Только я один всю ночь посты ходил проверял.