Я и гардемаринов им не отдам. Приглашу какого-нибудь западного режиссёра. Там ведь режиссёры — инженеры движения и хореографы физического действия, а у нас, ска, философы монтажа. И бюджет на кино дают такой, что приходится по помойкам реквизит собирать, вместо того, чтобы его изготовить такой, какой нужен по сценарию. Фигуру под костюм подгоняем, ага… И нафиг мне такое кино?

Например, режиссёра Ричарда Лестера можно пригласить. Он снял в семьдесят третьем году «Трёх мушкетёров». Или Стивена Спилберга…

— Хм! А ведь я его хотел Высоцкому отдать, — подумал я. — Хотя… Может быть с ним и получится снять так, как хочется. Но ведь не режиссёр я. И он не режиссёр. И у него не получится того лёгкого романтического фильма, какой получился у Дружининой. У Дружининой получился «женский фильм»: крупные планы, свет сквозь листву, песни-исповеди, где чувства звучат открыто.

У Высоцкого романтика получится другая, мужественная, суровая. Она выражалась бы не в красивых словах, а в поступках и молчании. Его гардемарины — не идеальные юноши, а ребята, которые ещё не знают, как быть правильными, но уже точно знают, какими нельзя быть.

— А мне какая романтика ближе? — подумал я. — Конечно — мужская. Высоцкий умеет показать человека на пределе, когда маска срывается и остаётся суть. Троица: Корсак, Белов, Оленев будет держаться у него не на лозунгах, а на проверенной в деле верности.

— Злодеи не будут смешными. Лесток, Брильи, Зотов — это люди системы, у которых есть своя логика и своя правда, и они искренне считают, что служат государству. Такой подход сделает конфликт глубже: это не «хорошие против плохих», а столкновение разных представлений о чести.

— Фехтование и погони у Высоцкого будут не танцами, а схватками: в них будет чувствоваться риск, усталость, ошибки. Удар шпаги — не красивый жест, а действие с последствиями. Падение с лошади — не трюк, а боль. В этом будет честность: зритель увидит, что героизм — это не отсутствие страха, а умение действовать, когда страшно.

— Но я ведь так и видел фильм, когда переписывал сценарий. Писал одно, но видел другое. Кстати, у Ричарда Лестера тоже получился бы фильм не роммантический. Он бы убрал всю сентиментальность. Его «Гардемарины» стал бы фарсом и физической комедией, где драматические моменты играются с подмигиванием, а серьёзность постоянно спотыкается о абсурд. У Лестера мушкетёры дерутся одновременно с десятком гвардейцев, попутно переругиваясь, роняя друг друга и используя как оружие всё подряд — от стульев до бочек.

— Хе-хе… У Лестера шпажные поединки гардемаринов были бы неряшливой, шумной свалкой, где Алёша Корсак случайно протыкает собственную шляпу, Василий Ломоносов роняет очки в самый неподходящий момент, а Никита Оленев пытается произнести благородную речь, но его постоянно перебывает кто-то, влетающий в кадр.

— А Спилберг? Спилберг обожает истории о дружбе, юношеском задоре и больших чувствах на фоне исторических событий. Он умеет снимать так, чтобы даже в самых драматичных поворотах оставалось место для тепла и надежды. Представь: сцены дуэлей и погонь у него получились бы зрелищными, но не жестокими — с красивым светом, замедленными моментами, когда герои смотрят друг на друга. А ещё он почти наверняка добавил бы музыкальные номера (как у Дружининой) — у него есть чувство, когда песня становится частью характера и сюжета, а не просто вставкой. Линия любви (например, Корсака и Ягужинской) раскрывалась бы через детали: взгляд, случайную встречу, письмо — то есть через то, что трогает в первую очередь.

Так думал я, пока мы летели на вертолёте. Даже не думал, а почти спал, практически видя сцены из «Гардемаринов» в разной интерпретации.

Проснувшись на подлёте в Владивостоку я подумал:

— Нашёл, о чём беспокоиться. Пообещал Высоцкому — пусть снимает. Не захочет он снимать, пусть снимает та же Дружинина. От этого мне ни холодно, ни жарко. Да и сценарий никто, кроме Ирины Юрьевны и Владимира Семёновича не видел. Забыть можно про него и не вспоминать. А вот «Последний самурай» — это интересно. В таком бы фильме сняться… А пока… Мне, что, делать не чего?

И тут меня осенило, что ведь можно создать свой продюсерский центр и делать заявки на создание кино. Приглашать режиссёров, артистов. Ведь можно спасти того же Любимова от, хм, предательства Родины, а Родину, от политического ущерба, нанесённого им своим невозвращением. Ведь он за деньгами туда поехал и за возможностью самовыразиться. Вот и пусть самовыражается за мои деньги, а не за деньги британской и американской спецслужб.

— И пусть там живёт и работает, — думал я. — И даже не на мои деньги, а на деньги КГБ. Я им дофига их заработал, ограбив японскую мафию. Полагаю, если ему прямо сказать, что он будет субсидироваться «конторой» и предложить приличную «зарплату», он спокойно пойдёт на сотрудничество с государством.

— И других мастеров, можно прикармливать, — подумал я. — Даже не творческую интеллигенцию, а техническую. Которая эмигрирует… Не все ведь совращённые западной пропагандой, попадают в престижные институты или производства. Ведь эмигрировали очень «серьёзные» учёные. Например — Григорий Маргулис — лауреат Филдсовской премии семьдесят восьмого года. Ему не разрешили выехать на конгресс в Хельсинки для вручения награды. Впоследствии он эмигрировал в США.

Евреев в СССР дискриминировали, это — факт. И в связи с этим Советская нгаука, и особенно математическая школа понесла, пожалуй, наибольшие потери. Дискриминация при поступлении в МГУ и в других ведущих вузах, а также препятствия в защите диссертаций и публикации работ стали одной из главных причин массового отъезда в девяностых годах.

Эмиграция научных кадров из СССР шла двумя основными путями: сначала — еврейская эмиграция («отказники» и диссиденты), а с конца восьмидесятых — пойдёт массовая «утечка умов» в условиях перестройки и распада страны. Только в восемьдесят девятом году из СССР уедет свыше семидесяти тысяч научных работников. А в девяностые годы страну покинут около сорока тысяч учёных.

Среди основных причин «бегства», кроме «дискриминации», исследователи называли не только материальные трудности, но прежде всего — отсутствие современного оборудования, падение престижа науки, невозможность свободно общаться с зарубежными коллегами и дать качественное образование детям.

И среди эмигрировавших были учёные очень высокого уровня: математики, физики, биологи, лауреаты всевозможных премий, которые, эмигрировав, принесли чужому и враждебному нам миру величайшие знания и престиж.

— Млять! — выругался я. — А ведь с этим надо как-то бороться.

Конец пятой книги