Я разлил водку в те стаканы, что стояли на сбитом из досок, столе. Порубил так мелко колбасу, что Гришка взмолился:

— Что ж ты так мельчишь⁈

— Мельче порежешь закуску, на дольше её хватит. Это же закуска, а не еда. Ты же сейчас палку за два укуса схомячишь. Поедите ещё. В багажнике мясо есть замаринованное. И шампуры. Пожарим.

Собрались все. Познакомились. Выпили за здравие. Потом ещё выпили, ещё и ещё… Я отпустил себя и захмелел. Я так и раньше, в той жизни, мог. Мог пить сколько угодно, но держать себя на контроле и не хмелеть. А мог отпустить себя и позволить организму эту слабость, но такое случалось крайне редко. Ибо не с кем было расслабляться — раз, и жил в таком ритме, что не расслабишься — два. А тут я почувствовал, что крышу от всех моих приключений может и сорвать, если не расслабляться. А если крышу сорвёт, тогда затянет меня синь-синяя и бездонная. Без полного самоконтроля, как стало уже понятно с первого в неё «окунания», с ней нельзя.

Так думал я, лёжа на воде в маске с трубкой и ластах, и глядя на копошащихся на дне раков-отшельников, морских звёзд, и морских ежей. Я дышал ровно и спокойно, но усиленное водой и трубкой дыхание походило на хрипы. Это я пошёл немного протрезвиться. Специально не включал свои «внутренние ресурсы». Хм. Хоть снова человеком себя почувствовал. Человеком, у которого кружится голова, что-то где-то болит, пульсирует в висках кровь.

— А может, ну его нафиг такие эксперименты? — подумал я. — Вдруг организм именно в этот момент решит «дать дуба»? Сердце, например, не выдержит и встанет?

Вздохнув, я снова запустил процесс самоисцеления и подводный мир перестал колыхаться. Только солнечные блики продолжали крутить свой калейдоскоп.

— Побаловался и хватит, — подумал я. — Повалялся, как батон.

Правда, даже в выпущенном «на свободу» организме вестибулярный аппарат отключаться не хотел категорически. Впрочем, у меня и в прошлой жизни так было. С Ефремом на спор соревновались, кто дольше на одной ноге присядет после изрядно выпитого. На руках стоять я не умел. А на одной ноге, да. Потому и предложил посоревноваться в той дисциплине в которой чувствовал превосходство. Я победил тогда. Вот и сейчас.

Мои ученики, увидев, что я захмелел, решили взять меня на слабо, предложив побороться, нападая вчетвером, но после того, как многократно оказались на песке, отстали. Всё, как и в той жизни. Любили она и между собой подраться. Сашка всегда был инициатором. Что-то болезненное было в его самолюбии. Я и тогда был из тех тренеров, которые спаррингуют с учениками. Но спаррингуют не ради демонстрации своего превосходства, а демонстрации изучаемой ими техники с разбором их ошибок. Спарринговал, никогда не нанося им урона. Шотокан приучил контролировать точность и силу удара. Да, мы с учениками с первых дней стали нарабатывать связки. И через полгода они, хоть и коряво, но уже могли кое-что.

Подобрав очередного трепанга и положив его в сетку-авоську, я «побрёл» дальше, медленно скользя по поверхности. С глубиной предметы постепенно теряют свои цвета. Первым на трёх метрах совсем пропадет красный. Но и на метре почти все становится более коричнево-зелёным. Хотя, красного в нашем море и так не много. Водоросли: морская капуста, трава и другие. Некоторые так и называются — буро зелёные. Но есть и чисто зелёные. Зелёный цвет, кстати, иногда сохраняется аж до глубины в тридцать метров. От светопроницаемости воды зависит и от солнца.

И живность подстраивается под такие цвета: рыбы, крабы, раки-отшельники. Вот и трепанг избрал себе буро-коричневую окраску. Хотя, от кого ему прятаться? Кто за ним охотится? Рыба его точно не ест. Иначе, он не лежал бы «греясь» на солнышке на рифах, как тюлени на морском берегу. Морские звёзды? Те — да… И морских ежей едят.

Мысли текли спокойно и размеренно.

— Сейчас наберу трепанга и заставлю парней чистить его. А сам схожу за гребешком.

Мои «новые» друзья, насколько я помнил, кроме рыбалки, иным морским промыслом не пробавлялись. Ну, так и понятно. Не у моря же выросли. Это у меня, как говорится, зад в ракушках. Дом в ста метрах от Японского моря. И не закрытая бухта или гавань, а открытое. Тихий океан, мать его! С детства охотились за крабом с размахом клешней метр и больше, варили плов из мидий, пекли морских ежей на костре, и ловили рыбу. Даже небольших акулят. А эти парни мало того, что сухопутные, но и не особо «городские». Вот я и взялся разнообразить рацион. А то они скоро собак бездомных есть начнут. Дети гор, как называл их Гришка Мицура. Он знал их лучше. А песелей мне жалко.

Это были обычные простые парни, с детства привыкшие к физическому труду: огород, «подсобное хозяйство». Огород и у Гришкиной бабушки был и мы ещё поедем его вскапывать. Всей группой. Так вот, парни были разновозрастные, рабочих профессий, некоторые женатые и очень разумные. На такой вывод наталкивал запрет на «посторонних» женщин в лагере. С жёнами и подругами парни приезжали и, чаще всего ставили палатки чуть в стороне. А местных «подруг» приводить было запрещено под угрозой исключения из «стаи».

Девушки на огонёк и на гитару заходили, но не задерживались на ночь. Хотя, кроме Басани никто и не играл у них на гитаре. А Баскаков в этой компании появился только в этот сезон. Но и его, судя по всему, отправили музицировать на стороне, ибо девушки налетели на звуки музыки, как комары на свет. Парни любили тишину, а Басаня нет. А я, хм… Парень с гитарой… Тоже рискую попасть под санкции. А поиграть и попеть хотелось. Сердце саднило. Душа требовала. А ещё я беспокоился за Тиэко.

Гребешка поблизости оказалось не очень много. А потому, и скоблянка, и шашлык, на который пытались напроситься какие-то «динамические» девчонки, пришлись кстати. Мало того, я отправил своих друзей за мидиями и на ужин сварил плов. Так что, и обедали и ужинали мы плотно. Как можно у моря голодать? Завтра с утра попросил наловить рыбы. Вызвался Олег Выходцев. Он всегда был и будет заядлым рыбаком. А мидий в море столько, и крупных к тому же, что их можно собирать, как жёлуди в лесу осенью.

— Только готовить будешь сам, — сказал он.

— Приготовлю, — кивнул я. — Ты, главное, — налови.

С собой я привёз огромную сковороду. Ну, действительно, огромную. И тяжёлую — крындец. Для неё я отдельный очаг устроил, чтобы не снимать её. А для этого съездил на речку и, набрав глины, соорудил под это «исчадие ада», как назвал её Гришкин брат Генка, жаро-варочную конструкцию.

— На такой сковороде только грешников поджаривать, — задумчиво сказал он, когда я вытащил сковороду из машины. — И я знаю, для чего мы её будем использовать. А то тут часто водку проливают.

— Не-не, Гена. Голыми жопами на эту сковороду садиться не надо. Я же отвечаю за качество приготавливаемого продукта. Да и не эстетично это. Пираты на рее подвешивали провинившихся.

— Да, где же рею-то взять? — вздохнул Генка, ему было уже лет двадцать пять. Тоже правнук самурая, однако. Но Гришка внешне больше на японца походил.

— Соприте в каком-нибудь лагере флагшток, — посоветовал я. Я помнил, как это было в моём прошлом-будущем.

— Мля-я-я… Точно. Тут есть старый заброшенный пионерский лагерь в лесу. Ну, не тут, а дальше в сторону Артёма. Он совсем зачах, почему-то.

Гришка с уважением посмотрел на меня.

— Молоток, сэнсэй.

Через два дня флагшток стоял и на нём развевался чёрный флаг с белыми черепом ложкой и вилкой.

А этим вечером я отдался музыке. И так как песни мои были не агрессивно бодры, а уныло печальны, а я сам не претендовал, чтобы все молчали и слушали, то меня воспринимали спокойно, как поющую по радио «Течёт река Волга» Людмилу Зыкину.

Во время очередного «антракта» я, по просьбе ребят, рассказал о приключившемся с нами в Японии ужасе. Уломали. Да и Гришка ничего толком не знал, а наговорил с три короба. Не до рассказов мне было на переходе от Японии домой после случившегося. А тут я с толком и расстановкой описал весь ход событий. Даже самому стало страшно.