— Домой! — сказал майор.

— Хм! А снегоходы? — подумал я. — Бандюганам оставили? А мой?

— А снегоход мой? — спросил я.

— А зачем он тебе? — спросил майор. — В Москве?

— Это и не мой снегоход. Ефрема. Вернуть бы ему?

— Вернут, — усмехаясь, сказал Майор, склоняясь надо мной.

И тут я его ударил.

Не рукой ударил и не ногой. Выбросом силы. В сердце.

Потом, заломив звенья цепочки наручников друг за друга, как показывал инструктор по самбо в школе милиции, я рванул её и цепочка лопнула. Я вдруг оказался на свободе. Тот инструктор был недюжинной силы человек, и «обычному смертному» сломать цепочку наручников таким способом было бы не под силу. По крайней мере, мы пробовали-пробовали, но нихрена. А он на спор сломал ещё двое наручников.

У меня потом тоже был в жизни момент, когда я как-то неожиданно стал охренительно сильным. Жил один и занимался дома штангой, сделанной из трубы и двух пятилитровых пластиковых бутылей из под воды, залитых цементно песчаным раствором.

Вот с этим весом я и занимался. Там всего-то получилось окол тридцати килограммов, но я эту штангу пользовал и в хвост и в гриву. И как-то занесло меня с друзьями в тренажёрный зал. И был там охрененный «качок». И вот, сажусь я за один тренажёр, и кажется он мне «слабым». Я накидываю по максимуму. — Не то. Сажусь за другой — то же самое. Нет достойной для тела нагрузки. Гляжу, товарищ на меня смотрит весьма удивлённо. Но промолчал он тогда. Это я для себя отметил, что накачался сверх всякой меры.

Тогда я ещё и в зал самбо захаживал. Пошёл проверить кондицию и да… С той моей физической силой соперников у меня просто не было. И на реслинге валил почти всех. Это я про то, что человек, если захочет, накачает силу так, что другие и представить себе не смогут, что такое вообще возможно. Обыватель, не занимающийся ничем, считает такое чудом. Кто-то подтягивается по сто раз, кто-то на одной ноге приседает сто раз, кто-то на двух пальцах стоит вертикально на руках… Чудо? Нет. Тренировка. Но для других — чудо.

Вт и сейчас, я только надавил и цепочка лопнула. И только за счёт моей физической силы. Можно ли внутренней силой цепочку порвать, я не знал, а экспериментировать времени не было. Руками-ногами я никого не бил. Хватало силовых выбросов по сердцу. У каждого спецназера на поясе в чехле имелись наручники. Вот ими я их и приковал к чему попало, но в основном, друг к другу.

Потом снова запустил им сердца, чтобы они раньше времени не кончились, и метнулся к кабине пилотов. Дверь в неё оказалась закрыта, но не на щеколду. При нажатии на ручку она распахнулась, и я ударил сначала правого пилота, вырубив его, а потом левого, одновременно перехватывая его ручку управления.

Расстегнув левой рукой ремень, застёгнутый только на ногах, я выдернул первого пилота одной рукой из кресла и уселся в него сам. Стабилизировал полёт. Вылез. Потом, сковав пилотов друг с другом наручниками, выбросил и второго пилота с кресла. Потом запустил «моторы» обоим пилотам и сказал:

— Ну что, братцы-кролики, полетели?

Я вдруг вспомнил, что когда-то в другой жизни управлял и самолётами, и вертолётами. И не только советскими. Но когда это было — хоть убей, не помнил.

— Может быть, я так не первую жизнь живу? — подумал я. — Может быть, та цыганка не один раз меня отправляла, туда-сюда? Зара, да. Цыганка Зара. Убили её и что-то во мне изменилось. Лопнула какая-то предохранительная оболочка, защищающая меня от посторонних мыслей, связанных с чем-то, ко мне не касающимся. Или касающимся? И меня ли? И какого меня?

Я от себя гнал чужие воспоминания, вдруг проникшие в мою голову. А ведь и в той жизни у меня часто были моменты, когда, что-то делая в первый раз, я понимал, что могу это делать и точно знаю как. Даже когда первый раз на скалу полез со страховкой. Это было в пятом классе, а чувствовал я себя очень уверенно и бесстрашно. Ребята альпинисты тогда сильно удивились.

И нырял я на большие глубины очень уверенно, надолго задерживая дыхание, и, главное, зная, как набрать в себя больше воздуха. И на мотоцикле сразу поехал, и на машине с ручной коробкой передач. И многое другое. Гитару освоил за полгода, пианино… Теперь вот вертолёт. Странно…

Мысль о захвате вертолёта пришла, когда я «решил сдаться». Я просто вдруг понял, что смогу. Понял, что знаю, как запускать, что включать и как управлять. Понял и всё. И откуда это? Ведь не из «облака» мне пришли вдруг знания⁈ Знания — это одно, а навыки — совсем другое. Теория подкрепляется не раз повторенной практикой. Можно сколько угодно знать и нихрена не уметь. Так часто бывает.

А я… Хм…

Стабилизировав полёт по высоте, я, пошевелив педалями, развернул его в сторону Бикина. Был включён прожектор и мне хорошо были видны проносящиеся подо мной верхушки деревьев. Появилась бела лента замёрзшей реки. Чуть надавив на правую педаль и наклонив ручку управления, заставил вертолёт заложить левый вираж.

Вспомнил, как однажды, возвращаясь с Улунги на самолёте АН-2, пилот, с которым мы были знакомы через моих братьев Юрку и Мишку, предложил порулить и я, согласившись, сел на место второго пилота. Тогда мне тоже показалось, что уже много раз сидел за штурвалом самолёта. Ну, и заложил я вираж «змейку».

При этом очень важно плавно и одновременно отклонять ручку управления (для изменения крена) и педали (для управления по курсу). Это критически важно для сохранения устойчивости и управляемости.

Я не усердствовал, но друзья-товарищи получили массу впечатлений. А второй пилот пожал руку, когда снова занимал своё кресло.

— Тебя и этому учили? — сказал тогда Устинов.

Он не особо верил моим побасенкам о моей крутой судьбе, а тут немного проникся.

— Немного, — сказал я, думая тогда, что это у меня осталась память от посещения детской «секции» морских лётчиков и баловства на фанерном тренажёре вертолёта Ка-25 и в кабине бомбовоза, стоящего на приколе в дивизии морской пехоты. А ведь мы даже что-то записывали. Кстати, кабина у тренажёра была фанерная, а все приборы и педали с рукояткой управления — настоящие. Даже питание включалось.

Кстати, вспомнив про питание, я посмотрел на его указатели. Ага… Тут напряжение двадцать семь, тут тридцать шесть. Вроде оно. Нормально. Жалко снегоход… Хотя…

Включив кнопки автопилота: высота, тангаж и направление, я встал из кресла и подошёл к лупающим на меня глазами пилотам, скованных одной цепью, связанных одной целью, и сидящих в пассажирском салоне перед дверью в кабину.

Я снова вырубил их и снял наручники.

— Ты что творишь? — воскликнул майор. — Тебе же вышка, теперь! Отпускай нас, и я всё забуду.

— Ты тут главный, да? — спросил я. — А это кто?

Я подошёл к майору и, ощупав его, нашёл удостоверение. Лукьянов Сергей Иванович… майор… Хм! Ощупал других… И ничего не нашёл! Вообще ничего. Даже паспортов. Хотя… Зачем охотнику в тайге паспорт. В мешках может быть? Но нет. «Ксива» всегда должна быть на кармане. Как у Сергея. Спрятанная в обычный советский презерватив размера XXXL. Ха-ха… Других у нас не выпускали. Иностранцы русских очень уважали, когда видели наши презервативы.

— Кто это? — снова спросил я. — Почему у них нет документов?

— Куда мы летим? — спросил майор.

— Серёжа, если мы с тобой найдём взаимопонимание, я посажу вертолёт, включу сигнал «СОС» и вас скоро найдут, если не ты не поймёшь меня, я прыгну с парашютом, а вы полетите на автопилоте сами. Пилоты в отключке и в себя не придут. Давай, решай. Мне надо понимать, с кем я имею дело. То, что это не ваши спецы, я уже понял. Это же надо, — застрелить своего на марше! Так не бывает, Серёжа.

Майор вздохнул.

— В этой жизни всё бывает, — мказал он. — Но тут ты прав. Это «левые» ребята. Боевики одного человека. Охрана прииска. Они тоже из бывших военных, но… Не наши, короче.

— Вертолёт чей? Тоже их?

Я не видел в вертолёте военных маркеров. Да и внутри он был выкрашен в какой-то неприятный для военного глаза серый, а не зелёный цвет. Скамейки, переборки. Скобы какие-то на ней. Такого нет у военных. У тех всё единообразно.