— Да. Вахтовый…
— А ты как тут очутился, Серёжа? — с сочувствием в голосе спросил его я.
— Ха! Как очучиваются солдаты? Послали сюда, вот я и очутился здесь.
— Чонкина, что ли, читал? — удивился я.
Майор кивнул.
— Зачёт! — сказал я и вырубил и его.
Потом вырубил всех остальных и «усадил» на деревянные плоские скамейки. Ну, как усадил. Салон был рассчитан на двадцать восемь пассажиров, а их было шестеро и сидеть они не хотели.
Усадил первого пилота в кресло и пристегнул, как было. Сел сам. Определился с местоположением, курсом. Высчитал скорость, задал её и засёк время. Отключил контроль высоты, и снова вышел с салон. Надел парашют. Вертолёт летел, медленно увеличивая высоту. Я смотрел на радиовысотомер, показывающий не высоту над уровнем моря, как барометрический, а реальную — над земной поверхностью. Поглядывал на часы.
Когда подошло время прыгать, стрелка высотометра показывала тысячу метров. Я перевёл затвор механизма аварийного сброса двери из положения «полёт» в положение «стоянка», нажав ручку, сдвинул дверь влево, распахнув проём не до конца, и, держась правой рукой за верхний жёлоб двери и стоя правой ногой на нижнем, толкнул дверь на закрытие. Потом, обняв свой рюкзак обеими руками, упал спиной вниз в чёрную пустоту.
Пролетев, кувыркаясь в свободном полёте, секунд пять я, за счёт рюкзака, расставленных в стороны локтей и согнутых в коленях ног, стабилизировал положение в позиции «лицом вниз», увидел чуть в стороне белую ленту Бикина, направил тело туда и через несколько секунд, на высоте метров триста, раскрыл парашют. Стабилизатор выскочил и развернул меня ногами вниз. Вышел и основной парашют, дернув меня вверх. Снова глянув на землю, я отпустил рюкзак и, скрестив руки и подёргав стропы, развернулся лицом по ветру, нёсшему меня на деревья.
— Неудачненько, — проговорил я и, подогнув под себя ноги и крепко прижав колени друг к дружке, чтобы промежностью не сесть на сук и не оставить причиндалы на дереве, почувствовал удар. Кожаная одежда смягчила удары о ветки, и я повис на стропах.
— Вроде живой? — спросил я сам себя.
Тонкий линь, на котором висел рюкзак, провис и не тянул вниз. Рюкзак, или на ветке, или на земле, — подумал я и подёргал линь. Рюкзак можно было поднять и опустить.
— На земле, — понял я и по выбранной длине определил высоту, на которой завис.
— Три метра с лих*ем, — сказал я сам себе, чтобы услышать свой голос.
Подтянул рюкзак, достал из кармашка фонарик. Включил. Работает. Конечно! Такую лампочку фиг стряхнёшь, хоть об асфальт фонарик бей. Светодиод, однако!
Игрался я в детстве со светодиодами. Отец приносил. Первые два я, просто подключив к плоской батарейке, спалил. Оказывается, нужно было подобрать резистор. Подобрал и сделал тогда фонарик. Ну, как сделал? Прикрепил к одному плоскому контакту батарейки изолентой, а другой контакт работал как кнопка. Делали мы такие «фонарики» с пацанами. Только у этих лампочкек цвет был: жёлтый, красный и зелёный. Синего светодиода тогда ещё не было. Синий светодиод изобрели только в девяностом году. Но мы всё равно устраивали «светомузыку», мигая фонариками по очереди. Красиво было.
Здесь и сейчас я, задавшись целью сделать маленький, «неубиваемый» фонарик, умышленно нашёл самый яркий светодиод зелёного цвета с силой света «аж» шестнадцать люменов. Подобрал алюминиевую трубку под диаметр круглой батарейки, выломанной из большой плоской, и приладил вместо стекла увеличительное стёклышко, которое отец использовал для ревизии дорожек электрических схем. Ему подарил его один ювелир в Есентуках, которому отец даром отремонтировал телевизор. Очень маленькое стекло. Всего один сантиметр в диаметре. В лупе, естественно. Потом оно отцу разонравилось и он нашёл большую увеличилку.
Фонарик осветил пространство передо мной, и я увидел ствол дерева. Примерно в метре.
— Нормально! — сказал я и метнул рюкзак по направлению к стволу. Он перелетел через ветку и, когда я потянул его к себе, заклинил между ней и стволом. Подтянувшись за линь ближе к стволу, я зацепился за него руками, отстегнул пряжки парашютной системы и, сбросив рюкзак вниз, вскоре был на земле. За линь я стащил купол с кроны дерева и, свернув, прикопал в снегу.
Посмотрел на компас и, накинув рюкзак, побрёл по снежной целине в сторону оставленных загонщиками снегоходов. Благодаря моим манёврам на вертолёте, мы недалеко улетели от этого места. Моей снайперки в вертолёте не оказалось. Осталась у бандитов, меня подстреливших. Пришлось позаимствовать автомат у майора.
Он у него был длинноствольный и снаряжён оптическим прицелом для гранатомёта РПГ-7 и глушителем. Я знал этот «прикол» с оптическим прицелом. Пуля, выпущенная из дозвукового патрона через прибор бесшумной стрельбы, летит по такой же крутой траектории, как и граната ПГ-7В и, поэтому, с помощью обычного ПСО-1 не прицелишься. И прицельная планка на автомате была особая, правильная. Это если стрелять без оптики. Такие вот нюансы при стрельбе с ПБС. И майор их знал… Пусть земля ему не будет пухом.
Мой СКС тоже был неплох, но глушителя у него не было. А сейчас мне глушитель очень пригодиться. Хотя точность у АКМ не та. Лучше уж с глушителем и с оптикой стрелять из РПК. Но машинки разные, да. Для разных нужд. Для противоснайперской борьбы — да, а бегать с РПК по кустам утомительно.
Так размышлял я, чтобы отвлечь себя от мыслей о том, что произойдёт с вертолётом через некоторое время, когда он достигнет высоты четыре километра. Двигатель заглохнет, и вертолёт рухнет на землю.
— Котлета, — сказал я, вспомнив фильм «Особенности национальной охоты» и вздохнув. — Но, что поделаешь? Не я начал эту войну. А теперь назад дороги нет.
Выйдя на заснеженный берег нашей Приморской Амазонки, с облегчением отдышался. Когда шёл, распоротую на спине одежду я стянул наскоро нескольким стежками суровой нитки ещё под деревом и чувствовал себя, когда шёл, вполне комфортно. Но стоя спиной на ветру от проникавшего под куртку холода поёжился.
Снял куртку и, сев на рюкзак, зашил пэобразный разрез получше. На носок подошвы и каблук унтов были набиты подковки, такие продавались в магазине хозтовары, и идти по льду было удобно. И я шёл. По моим прикидкам до снегоходов оставалось километров десять. Ночь только началась, идти было бы комфортно, если бы не мысли о вертолёте и не о предстоящей «резне».
— Хм! Техасская резня бензопилой, — сказал я, вспомнив культовый американский фильм режиссёра Тоуба Хупера. Терпеть не могу такие фильмы, но однажды краем глаза глянуть пришлось.
— Не-е-е… Мы вас аккуратно зарежем, — сказал я, успокаивая сам себя.
Однако покой не приходил. Наоборот начинало колотить, поколачивать. От картинок, что я представлял. От планирования убийства, так сказать.
А потом я вдруг даже остановился.
— А зачем кого-то убивать? — спросил я сам себя. — Сейчас они уверены, что я улетел и не обещал вернуться. Упал вертолёт. Меня там, среди трупов, не найдут. Ну, те, кто знает, что я там должен был быть, подумают, что те, кто был в вертолёте, сбросили меня. А потом разбились при падении. У них ведь установят смерть именно от падения, а не от остановки сердца. Хрен там, что определишь при падении тела с такой высоты. Тем более, что изменения в миокарде у охотничков не-е-ет.
— Поэтому, что? — спросил я себя после некоторых раздумий. — А поэтому, нехай живут эти чёрные старатели. Пока пусть живут, хе-хе. И мы поживём. В тайге пока поживём. Заберу стаю и уйду в горы.
Решив, что убью тех, кто в меня стрел, позже, я «радостно» зашагал дальше.
Нахлынули «воспоминания» об «Улунгинском восстании» в тысяча девятьсот тридцать втором году. О нём я прочитал в архиве ФСБ. В мае тридцать второго года началось крестьянское антиколхозное восстание. Повстанцы продержались месяц, контролировали семьдесят пять посёлков. Отдельные стычки по тайге шли ещё четыре месяца.
В результате к делу о восстании было привлечено более трёх с половиной тысяч человека, сотни из них расстреляны. Все скиты были уничтожены, что положило конец существованию местной общины русских староверов.
