Скреблась, естественно, Ракша. Стая приволокла по частям трёх оленей. Хм! И наотрыгивали они ещё килограммов сто. И прикопали. Чтобы дошло до кондиции, да. Вот, хм… Любители «остренького». Что волки, что собаки, деликатесом считают слегка подтухшее мясо. Вскусняшек загтовили, хе-хе…

Поблагодарив волков, освободил мясо от остатков шкуры, нарезал на порции и, посолив-поперчив, уложил на противень в очаг.

В землянке была и своя посуда. Много посуды. Я даже стал склоняться к тому, что это было не зимовье, а монашеский скит. Раньше… До тридцать второго года… Слишком много я обнаружил посуды во «встроенных» в глиняные стенки, нишах. И глиняной, и чугунной. Скиты тут были не большие. Женские, в основном. И жили в них монахини по три-четыре человека.

— Значит недалеко стояло сельцо, — подумал я. — А ниже на заливном берегу сенокос… А выше пахотные земли. Запросто. Тут, как я понял из архивных материалов, всё было распахано. Слишком удобное плато. Это потом что-то заболотилось и заросло лиственницей, что-то заросло осиной и берёзой. Сейчас, вон, ель и сосна проросли.

— Ладно. Что было, то — было. Что есть, то — есть.

Не дав кожаной одежде пересохнуть на печи, я вывесил её на верёвке, поужинал олениной и немного поиграл с молодыми волками, которых знал с того года, как только что народившихся щенков. Потом, когда стемнело, я долго лежал между Ракшей и Акеллой и смотрел на звёзды. Лежал и думал, что получилась какая-то херня с моей жизнью. Не век же мне коротать в тайге с волками? Я ведь не волк, а человек! И ничто человеческое мне не чуждо. Любовь, жена, дети…

— Млять! — время от времени восклицал я, а Ракша удивлённо поднимала голову, словно молча спрашивала: «Чего это ты? Ведь хорошо лежим!».

Утро было прекрасным. Стая ушла в поиск, а я нашёл широкие охотничьи лыжи, обклеенные шкурой, снятой с ноги лося. Очень удобные были лыжи, и я с удовольствием на них походил и даже, на третий день добыл изюбра-десятилетку, выведшего стадо на левый, пологий берег реки, пощипать ивняка.

В этот раз стая вернулась без добычи, и кормильцем стал я.

Четвёртый день у меня был рыбным. Нашёл я здесь и «пешню» — не очень длинную палку с железным наконечником и петлёй на другом конце, с помощью которой была продолблена лунка, из которой я достал нескольких приличного размера короткорылых ленков. Они в половозрелом возрасте становятся оседлыми и неплохо ловятся из-подо льда и на химическую «муху», и на блесну.

На пятый день я задумался и весь день ходил — «просто гулял». В конце концов, я решил, что даю этим придуркам ещё неделю, чтобы успокоиться, а потом начинаю действовать. Не то, что мне тут не нравилось. Просто…

— Какого хрена я буду тут мучиться-выживать, а они будут там жить-поживать и добра наживать? — подумал я тогда и… неделю не выдержал.

Зло меня взяло. Уже через день я сел на снегоход и поехал домой. Стая побежала вслед за мной. По пути я забрал спрятанные канистры с бензином и привёз их в зимовье к Ефрему. Братья встретили меня, спокойно, словно я ездил на обычную рыбалку-охоту. Ефрем так и спросил:

— Как поохотился?

— Нормально, — сказал я. — Десятилетку убил. Вот шкура в санях. Рыбку половил. Отдохнул на славу.

— А чей это у тебя снегоход? — спросил Ефрем.

— Позаимствовать пришлось, — неопределённо пожав плечами, сказал я.

— Хм, — сказал Ефрем и сдёрнул брезент со стоящего на льду снегохода. — Пригнали. Сказали, что ты чужой снегоход забрал, а свой оставил. Сломался?

Я пожал плечами, не зная, что ответить.

— Так получилось, — наконец-то сказал я. — На Зеву ездил. В то зимовье.

— Да? — удивился Клим. — Далеко. Чего тебя туда черти понесли?

— В посёлке много чужаков было. А я отдохнуть хотел.

— Да? Отдохнул? — спросил Ефрем и усмехнулся.

— Очень хорошо отдохнул, — кивнул я. — Только твой СКС потерял. Утопил.

— О, как! Понятно. Кхм! Тут свояк проезжал, сказал, что вертолёт со старателями упал и разбился.

— Где упал? — спросил я.

— Где-то в верховьях Имана. Недалеко от Мельничного.

— Никого не задел?

— Там зелёное море тайги, — усмехнулся Ефрем.

— Кто-нибудь выжил?

— Свояк говорил, а ему лётчики из лесоохраны говорили, что с огромной высоты упал вертолёт. Части и то, что осталось от тел, разлетелись по горе, на которую он упал. Н е всех ещё нашли. Там пол тайги от падения по верхам выгорело. Кедрач… На пожар и среагировали. Потом уже нашли вертолёт.

— На их месте должен был быть я, — подумал я, мысленно содрогаясь и представляя картину и «утешая» себя. — Но они уже ничего не чувствовали.

А потом я представил, как меня, действительно, сталкивают в открытую дверь вертолёта.

— Мне и двух тысяч метров хватило бы, — подумал я и пожалел, что времени было мало, и я не успел просканировать память майора.

— Но кого-то в плен взять надо, — подумал я. — Взять и допросить.

— Про меня что-нибудь спрашивали?

— Кто?

— Те, кто снегоход пригнал.

— Не-е-е… Не спрашивали. СКС пытались «отдать», который ты утопил. Но я не взял. Дурак я на себя срок брать?

— Да? — удивился я, улыбнулся и подумал, что оружие «пробили» по базе и узнали, что СКС не Ефрема и не мой. А ничей. И привезли, чтобы «прокачать» Ефрема.

— Так они дальше поехали? — спросил я.

— Дальше, — покивал Ефрем. Не те, которые туда ехали. Другие. Те — вроде на военных похожи были, а эти простые… Охотники.

Я покивал и улыбнулся.

— Точно — охотники. Куда поехали?

— В Яру, сказали, их машина ждёт.

— Узнать бы, что за машина? — вздохнул я.

— Подойдёшь к Дункаю. Он, точно знает. Он у нас всё про всех знает. Шаман, однако.

Мы рассмеялись.

— А те про меня спрашивали?

— Спрашивали. Сказал, как ты сказал. Давно знаю. То, сё… Ну, всё, как положено.

Я переночевал у них. Мы выпили водки, попели песни: «Черного ворона», «Ой мороз-мороз», «Ямщика»… Хорошо посидели, короче.

Вечером следующего дня я был в Соболином, а назавтра на попутке добрался до города Бикин. Там я отметил командировочное удостоверение, похвастался удачной охотой и рыбалкой, сел на автобус до Хабаровска, а на следующий день был в Новосибирске, а через день в городе-герое Москва.

Ирина Юрьевна смотрела на меня мрачно, но улыбалась.

— Рада, что вернулся, — сказала она, увидев меня в моём прежнем обличии.

В той-же самой келье, где я менял себе личину, я вернул себе лицо. Причём, что интересно, возвращать всё «взад» оказалось проще простого. Лицо, словно металл с памятью, приняло тот же образ от моих легчайших прикосновений. Подумал, потрогал пальцами и всё. Вот тебе и Миша Шелест. Прошу любить и жаловать.

— Интересно, — подумал я. — А снова вернуть «маску» так же быстро получится?

Подумал, но пробовать не стал. Ирина уже ехала. Я переоделся в своё, помолился, причастился и ждал её, сидя за столом и пия чай с отцом Фёдором.

— Рада, что вернулся, — повторила Ирина Юрьевна. — Поехали.

— Что, даже чаю не попьёте? — спросил я её фразой из анекдота про тёщу.

Ирина Юрьевна улыбнулась добрее.

— Поехали-поехали. Будет тебе сейчас и кофе, и какао с чаем, — пообещала она. — Ты зачем, лишенец, вертолёт с людями уронил? Восемь трупов! Мы его там ждём, с группой захвата, а он нам всю операцию…

— Какой вертолёт? — насторожился отец Фёдор. — Какие восемь трупов?

— Это не те восемь трупов, — затараторил я. — Я тут совершенно не причём.

— Ага, — сказала Ирина Юрьевна таким тоном, что я поёжился, а отец Фёдор нахмурился.

— Ты же причастился. Исповедался… И не поведал…

— Отец родной, я тебе потом всё объясню, — торопливо проговорил я. — Пошли-пошли.

Я потянул Ирину Юрьевну за руку.

— Охальник, — проговорил священник, качая головой. — Будет тебе за такое причастие, вот увидишь.

Мы ехали в машине в сторону Москвы практически молча. Ехали-ехали и приехали на дачу Юрия Владимировича Андропова. На бывшую дачу, да…