За окном уже глубокая ночь. Тишина.

В комнате темно, только слабый свет уличных фонарей пробивается сквозь неплотно задёрнутые шторы. Я одна. Аэрон ещё не вернулся.

Присаживаюсь, растирая шею, и взгляд падает на прикроватную тумбочку. Там, на полированной деревянной поверхности, белеет сложенный листок бумаги.

Записка.

Разворачиваю дрожащими пальцами — и сердце пропускает удар. Красивый, твёрдый, уверенный почерк. «Поправляйся. И береги себя. Эйнар».

Всего три строчки. Всего несколько слов. А в груди разливается такое тепло, что становится страшно.

Я комкаю записку. Разглаживаю. Снова комкаю. Что с ней делать? Спрятать? Уничтожить? Если Аэрон найдёт... Но что он найдёт? Безобидную записку от своего ученика, от друга, от спасителя? Почему же тогда мне так стыдно?

Потому что я знаю, что это не просто записка. Потому что помню его руки, его крылья, его взгляд. Потому что помню, как моё сердце билось чаще не от страха, а от чего-то другого.

В конце концов, я разрываю листок на мелкие клочки и спускаю в унитаз. Смываю несколько раз, пока не исчезает, не остается ни следа. Предательство? Нет. Просто... просто так спокойнее.

Возвращаюсь в спальню, сажусь на край кровати и смотрю на дверь. Скоро придёт муж. Как смотреть ему в глаза после всего? После утренней ссоры, после его слов о второй жене, после сегодняшнего времени, проведённого с Эйнаром?

Я ведь ничего плохого не сделала. Меня спасали, когда он отказался приехать. Меня лечили, когда он был занят отчётами. Но почему же тогда я чувствую себя... изменщицей? Почему в груди свербит от чувства вины?

Часы тикают неумолимо. Полночь. Час ночи. Полвторого.

Когда ключ наконец поворачивается в замке, я вздрагиваю, хотя ждала этого момента.

По коридору разносятся шаги. Тяжёлые, уставшие. Аэрон заходит в спальню и замирает на пороге, увидев, что я сижу с включённым светом.

— Ты не спишь? — в его голосе звучит удивление. — Должна была отдыхать, Эйнар сказал, тебе плохо было...

Он подходит ближе, и я машинально вдыхаю глубже. И тут же внутренности скручивает тугим узлом. Знакомый запах. Его одеколон, усталость... И поверх всего этого — едва уловимая, но чёткая, как удар хлыста, нотка. Чужой женский аромат. Цветочный, приторно-сладкий. Кажется, я слышала его звучание совсем недавно. Или просто кажется?

Сердце пропускает удар. А потом начинает биться чаще, гулко, больно.

Нет. Не смей. Не думай. Это просто работа, совещание, в кабинете могла быть секретарша, помощница, кто угодно...

— Азалиэль? — он смотрит на меня, и в его тёмных глазах — усталость, сожаление, но... не раскаяние? — Эйнар сказал, еле откачал тебя. Я... прости, что не смог приехать. Правда. Работа завал, ты же знаешь... Хорошо, что он проходил целительскую подготовку. Не понимаю только – куда смотрели твои коллеги? Никто кроме кронпринца помочь не мог?

Муж садится рядом, тянется поцеловать в щёку, но я невольно отстраняюсь. Совсем чуть-чуть, на миллиметр. Но он замечает. В его глазах мелькает тень обиды.

Да только мне очень больно на душе. Я умирала , но ему важнее была его работа, чем я, Аэрона явно не пугало то, что я могла сегодня умереть, а он стать вдовцом.

— Знаю, — отвечаю ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Работа.

Он вздыхает, трёт переносицу — жест, который я выучила за годы брака. Устал, раздражён, хочет в душ и спать.

— Кстати, про Эйнара, — говорит он вдруг, и я внутренне напрягаюсь. — Он сегодня экзамен пропустил. Из-за тебя. Профессор рвёт и мечет, говорит, глупый мальчишка, мог бы и экипаж вызвать, да хоть коллег попросить помочь тебя до дома довезти. А он вместо этого личные дела решает во время военной службы. Императору уже доложили.

Меня словно обухом по голове бьют. Экзамен? Он пропустил экзамен? Из-за меня?

— Он... он не говорил, — выдыхаю я.

— А чего говорить? — пожимает плечами Аэрон, стягивая сапоги. — Сам виноват. Взрослый дракон, а ведёт себя как влюблённый мальчишка.

Последняя фраза бьёт наотмашь. Я чувствую, как краснею, и благодарю богов, что в спальне полумрак.

Но одновременно с этим стыдом внутри разливается что-то тёплое. Он пропустил экзамен. Ради меня. Рисковал карьерой, репутацией — ради того, чтобы доставить меня домой. Потому что переживал. Потому что не мог оставить мня одну в отлчии от моего сообственного супруга, который является моей парой на минуточку.

Я гоню эти мысли прочь, как только могу. Я замужняя женщина! У меня есть муж! Я не имею права думать о другом мужчине с такой... с такой нежностью!

— Азалиэль? — Аэрон смотрит на меня, и в его глазах — недоумение. — Ты чего замолчала? Всё хорошо?

— Нет, — говорю я, и голос звучит твёрже, чем я ожидала. — Не всё хорошо. Нам нужно поговорить.

Он замирает, не донеся руку до воротника расстёгнутой рубашки.

— Сейчас? Ночь на дворе, я устал, может, завтра...

— Сейчас, — перебиваю я, глядя ему прямо в глаза. — Завтра ты снова уйдёшь на рассвете, а я буду лежать и думать. Ты сам утром заявил о том, что хочешь расставить всё по местам.

Аэрон вздыхает, но садится ровнее, принимая мою решимость. Молчит, ждёт. Я должна сделать это сейчас, пока не стало слишком поздно.

— Ты утром сказал про вторую жену, — начинаю я, и голос предательски дрожит. — Я хочу знать: это были просто слова, сказанные сгоряча, со злости? Или у тебя действительно есть мысли так поступить?

Он отводит взгляд. Мнётся. Переступает с ноги на ногу, будто ему тесно в собственной спальне.

— Аэрон, — мой голос звенит. — Ответь мне. Пожалуйста.

— Ну... — он трёт затылок, избегая моего взгляда. — Понимаешь... это сложно...

— Что сложного? — во мне закипает злость, смешанная с отчаянием. — Скажи прямо: есть у тебя кто-то на примете? Или хотя бы мысли допускаешь?

Глава 17

— Азалиэль, ну что ты сразу с обвинениями... — он пытается уйти, встаёт, но я хватаю его за руку.

— Нет, постой. Ответь на главное. Ты вообще меня любишь?

Вопрос повисает в воздухе, тяжёлый, как камень. Аэрон замирает. Смотрит на меня — и в его глазах пустота.

— Люблю, конечно, — говорит он, но в голосе нет той уверенности, что была раньше. — При чём тут это?

— При том, — я встаю, теперь мы почти на одном уровне. — Если любишь — как ты мог задуматься о второй жене? Как мог допустить саму мысль, что меня можно кем-то заменить? Когда любят — не хотят никого другого. Ни в постели, ни в жизни, ни рядом.

— Азалиэль...

— Нет, дай договорить!

Я сама не узнаю свой голос. В нём столько боли, столько обиды, накопленной за последние недели, месяцы...

— Ты даже не спросил, как я себя чувствую! — вырывается у меня. — Вошёл — и ни слова. Говоришь лишь о том, что тебе сказал Эйнар... А спросить у меня не хочешь? Или тебе всё равно?

— Ну что ты выдумываешь! — он тоже начинает закипать. — Я же сказал — работа, устал, завтра...

— Завтра, завтра, завтра! — я почти кричу, и сама пугаюсь этого крика. — А когда сегодня? Когда сейчас? Когда мне плохо было, тебя не было! Когда я умирала почти — тебя не было! Эйнар был! Который мне никто! Который экзамен из-за меня пропустил!

Мы оба замираем. Я слишком далеко зашла. Упоминать другого мужчину в таком контексте — табу. Но слово не воробей.

Аэрон смотрит на меня странно. В его глазах — смесь обиды, ревности и... вины?

— Я понял, — говорит он тихо. — Ты хочешь сказать, что я плохой муж.

— Я хочу сказать, — выдыхаю я, пытаясь успокоиться, — что между нами что-то не так. Мы живём вместе, делим постель, у нас общий быт... но это всё. Ты говоришь о детях, а я сегодня...

Я замолкаю, собираясь с мыслями.

— Сегодня я спасала девочку. Полукровку. Дракона и ведьмы. Ей пять лет. Знаешь, почему она чуть не умерла? Потому что её травили. Сверстники, драконы, дети. Травили за то, что она полукровка. За то, что дракон в ней не пробудился сразу. Она отказывалась от лечения, потому что устала жить. В пять лет!