Боюсь, что Бост не очень-то обрадуется Вашей информации. Судьба книги его огорчает: во Франции писатели, критики, вся эта публика курит ему фимиам, только читатели к ним не присоединяются. Конечно, он опечален тем, что в США книжку плохо перевели, и я, пожалуй, ничего не стану ему об этом говорить.

Посылаю Вам «Грязные руки» в переводе нашего друга Абеля; загляните в нее, когда Вам надоест не знать, что такое настоящая литература. Мне сказали, что этот Абель орал и возмущался, потому что я не узнала его в самый первый момент. Бог мой! Как будто мы так часто с ним виделись! Что Вы, лгунишка, имеете в виду, когда пишете, что «делаете клише с фотографом»? Что он фотографирует, а Вы в это время довольствуетесь тем, что бродите поодаль и морочите ему голову? Не хвастайтесь, он Вам и пальцем ни до чего не даст дотронуться.

Одиноко ли Вам в Вашей девственной постельке, мой дорогой? Не забудьте сменить простыни, когда я явлюсь к Вам спать. Никогда не забуду Вашего изумления, когда, придя с простынками под мышкой в нашу первую ночь, Вы обнаружили, что я уже в постели. Думаю, что именно с этой драгоценной минуты я начала любить Вас, и это никак не кончается.

Благодарность за чудище-пакет Вы получите, когда я его вскрою и попробую. Скажите точно, что кому полагается. Каким же ангелом Вы себя показали, Нельсон, когда задали себе работу с упаковкой и отправкой этого чудища. Я слишком хорошо знаю, каково этим заниматься, и страшно огорчена, что у меня не оказалось нужной суммы под рукой.

Нельсон, Нельсон, так не хочется говорить Вам до свидания, так хочется, чтобы Вы вошли, чтобы слонялись по комнате с какой-нибудь милой ложью, а потом улеглись бы в мою девичью кроватку, которая тогда перестанет быть девичьей. А утром я бы пристроилась головой к Вам на плечо, а Вы бы меня спросили: «Вас сюда звали?» Нельсон, любовь моя.

                            Ваша Симона

Нельсон, чудесная моя любовь. Как приятно провести эту ночь с Вами. Начиная с 17 часов без перерыва трудилась над Бруно Байсеком, сейчас полночь, и я падаю с ног. В основном от голода, так как я ничего не ем и есть не буду, а только пью чай. Письмо к Вам восстановит мои силы. Разве окончание перевода не будет Вам лучшим подарком к Рождеству? Да, я намерена отложить свой собственный дурацкий роман, дав себе желанный отдых — ибо я изнемогаю от него — и целиком посвятить свое пребывание в деревне Вашему роману «Утро не настанет». Если работать по восемь часов вдень, то пяти дней будет достаточно, чтобы закончить. Одновременно со мной Бост будет делать свою часть работы, затем мы в течение трех дней будем ссориться по поводу достигнутых нами результатов и бегать к Сартру, чтобы он нас рассудил. А к Новому году все будет кончено. К концу месяца перепечатаем на машинке и в начале февраля отдадим Галлимару. Перевод самого высокого качества, это я Вам гарантирую.

Голубчик, не могла я сделать иначе, ведь все кругом так дружно Вас восхваляют! Дорогое чудище доставлено на законное место, и я выпустила из него все внутренности: ромовые бабы, изумительные, как никогда, книги, сигареты! Спасибо сначала от меня. Потом — огромное — от Ольги, прямо с седьмого неба, потом — от певицы, пораженной в самое сердце и восхищенной: «Как же он мил!» Секретарь тоже благодарит. Всем я раздала Ваши сверкающие рождественские открытки. Сципиона сейчас нет в Париже, так что не знаю, когда он получит свою долю. В особенности Вам благодарен Сартр, он просто в экстазе от сигар, так устал от французских! Вчера вечером, он, конфузясь, выкурил целых две Ваших и хотел немедленно Вам написать благодарственное письмо, забыв, что не знает английского. Я оставила консьержке денег, так что, если в мое отсутствие неожиданно явится братишка чудища, ему не придется бродить по улицам. Благодаря Вашим подаркам у нас было настоящее Рождество, впрочем, сохранившее все же печать некоторой грусти: туман, темнота и холод. Да еще у меня небольшая простуда. На улице, когда мне встречались счастливые люди, я страшно тосковала по Вам. Конечно, и для меня в этом мире существует огромное, но недоступное счастье — там, на дальней улице далекой страны. И порой меня охватывает яростное желание снова схватить его руками, заключить в свои объятья, и они были бы такими горячими. Пусть этот год принесет Вам столько же счастья, сколько принес прошедший, пусть он принесет нас друг другу. Существует ли смысл в этом пожелании, Нельсон? Совпадает ли оное Вашим? Очень надеюсь на это. Пора мне остановиться, а то заплачу. Немыслимо, что Вы так далеко, потому что Вы — рядом. Во мне нет ни одной частицы, которая не помнила бы и не жила в ожидании Вас.

Завтра уезжаю в деревню, путешествие недлинное, всего четыре часа. Ваша коричневая сумка служит мне чемоданом. Когда открою ее там, на полу, и увижу круглую этикетку из синей бумаги «Cunard White Star. Tourist class», она напомнит мне Вас, это тоже маленькая частица Вас. Воспоминанием о Вас пропитана вся комната, сердце мое не вспоминает, а живет Вами.

Счастливого Вам Нового года, любовь моя. Пусть с Вами пребудет все счастье, которого Вы заслуживаете, а это много, очень много. Вы найдете здесь целый ворох любви по случаю Рождества, Нового года, по всякому случаю и всю любовь

                            Вашей Симоны

Сердце мое. Письмо будет кратким, так как у меня назначены встречи со Стеффи, парикмахером, мамашей Томек и с кучей других индивидов, находящихся друге другом в состоянии войны. На сногсшибательном французском это звучит так: я влипла! Тружусь больше чем по восемь часов в день, Бост тоже, что с его стороны удивительно мило, поскольку он-то никогда с Вами не спал и скорее всего никогда и не будет. Работа такого рода вводит в азарт, Вы не можете

остановиться, пока не доведете ее до конца. Сижу в сей обделенной природой французской деревне, о которой я так часто Вам писала. В удобном доме обитают невидимый старый муж, очаровательная Старая дама с гораздо менее очаровательной дочерью, внучкой и древней бородатой служанкой, которая никак не может постичь, зачем это мы — Сартр, Бост и я — непрерывно пишем: «Как же это так? — произносит она в ошеломлении. — Все выходит у них прямо из головы? Они, стало быть, пишут так, как мы ходим?» Мы едим гуся, индейку, паштет, пирожные, мы беседуем и переводим. Ах, да, я еще и кашляю: как только перестаю переводить, начинаю кашлять. Вы можете это объяснить? Однако сегодня чувствую себя все же лучше.

Напишу больше, когда сведу счеты с Бруно. Знайте же, что таким образом, с согбенной спиной и одеревенелой рукой, я выказываю Вам свою любовь. Жду письма и целую Вас с любовью, любовью и еще раз с любовью.

                            Ваша Симона

Любимый мой лентяй. Ваше последнее письмо — увы, не бог весть что, даже при условии, что целая неделя отделяет его от предыдущего и что это единственная и недостаточная компенсация за мой труд над Байсеком, над которым я пропотела всю эту длинную неделю. Скверный Вы человек! А я-то по десять часов вдень переводила, переводила, только и делала, что переводила, так что даже надоело — смертельно. А уж о несчастном Босте и говорить нечего! В результате вчера вечером мы оба закончили, каждый — свою долю. Осталось только проверить текст друг друга и пройтись рукой мастера — дело скорее приятное. Через три дня книга Ваша будет готова к печати, дорогой мой, и это настоящий шедевр в области перевода. Сартр подсказал замечательное название — «Утро заставляет себя ждать», по-французски это звучит очень поэтично, а по смыслу весьма близко к названию оригинала «Never Come Morning». Буквально означает следующее: до утра далеко, долго ждать утра, утро запаздывает. Вы улавливаете? Прелесть заключается в чисто французском обороте, который вовсе не выглядит переводом. Вы согласны?