Милый мой, мы с Сартром и с Бостом на неделю уезжаем к мадам Морель в ее заледеневшую деревню. Отъезд 26-го вместе с ее дочкой и внучкой, возвращение 3 января. Это означает, что уже следующее письмо (рассчитайте хорошенько) Вам следует направлять по адресу: Ля Пуэз, департамент Мэна и Луары. Я желаю получить свое письмо к Новому году. Книгу Вашу отправила авиапочтой, хотя отныне авиация внушает мне страх. Мне так одиноко без Вас, дорогой мой. Но весна и лето наступят вновь, и луч солнца с Вабансии ко мне вернется. С каждым днем, любовь моя, люблю Вас все больше.
Ваша Симона
156. Суббота, 17 декабря 1949 г.
Мой нежный друг. Обедала с Силоне{242}, который проездом находится в Париже (без Дарины). Он проведет здесь неделю. Вот уж кто никогда бы не преуспел на Вабансии в качестве сутенера: он просто был вне себя от ярости, когда я попыталась заплатить по счету. Он — итальянец, в жизни своей никогда еще женщина не пыталась за него платить. В Риме они не допускали, чтобы я их куда-нибудь пригласила. В конце концов и только после жестокой битвы, мне удалось одержать победу. Никакого сравнения с Карло Леви. Кажется, что этот милый Карло Леви сделался почти сталинистом, настолько он горд своей фотографией в «Унита», ежедневной газете ИКП, с весьма лестными комментариями. У Силоне на этот раз детское тщеславие Леви вызвало смех. Сам он показался мне скучноватым, но, как всегда, симпатичным. Мы провели вместе очень короткое время. Он нашел средства, чтобы организовать большую политическую партию — между Москвой и планом Маршалла: 180 000 членов, как он говорит, что неплохо, только он не слишком верит в политические акции — черта, которую я в нем очень ценю. На следующий день между ним и Филипсом завязалась в моем присутствии острая дискуссия, от которой я получила удовольствие. (Филипс похвалил мой английский, уверяя, что я не сделала ни одной ошибки — что Вы на это скажете?)
Здесь у КП возникли большие проблемы, чему я очень рада. Многие интеллектуалы из числа коммунистов недовольны всеми этими процессами, отлучением Тито и т. д. и выходят из партии, очень об этом шумят. Между другими, вовсе не интеллектуалами, возникают серьезные противоречия по разным поводам.
Вы помните ту блондинку, о которой я так часто Вам рассказывала и которая вот уже двадцать лет беспробудно пьет? Убежденная в своей гениальности, она ни в чем не сумела преуспеть; ничего не написала, только иногда в пьяном виде появляется на сцене. Когда-то совсем молодой Сартр был в нее влюблен, а она жила с большим французским актером Дюлленом. Так вот, на этой неделе Дюллен умер в больнице. У него очень странная и жалостная история, смех сквозь слезы, которую Вы чудесно сумели бы описать. Конечно, блондинка сыграла роковую роль в его судьбе, способствуя его разорению и отравляя конец этой бедной старой жизни своим delirium tremens{243}. С другой стороны, ей и самой пришлось туго, ибо когда Дюллен заболел (у него было очень тяжелое заболевание почек, и одну почку удалили), друзья перевезли его в больницу и запретили этой женщине к нему приближаться. Она и сама плохо себя чувствовала, денег не было совершенно, и восемь дней без еды и в полном одиночестве она провела в своей комнате. Одна из прежних ее рабынь, ныне свободная и замужняя, занималась ею и помогла ей. Дюллен умер, так ее и не увидев. Возможно, он и хотел ее увидеть, не знаю, но друзья опасались ее истерических приступов. Я могу их понять. В конечном итоге они не позвали ее даже на похороны (она не была законной супругой), и она отправилась туда своим ходом. Никто с ней не заговорил, и на кладбище с ней случился ужасный припадок. Рабыня по имени Зина позвала беднягу Сартра, и хотя вот уже два года, как он не питает к ней ни малейшей привязанности, он все же решил ей помочь. Зина говорит, что в течение пяти лет ни разу она не была трезвой, лечение в клинике не дало никаких результатов, нет у нее ни родных, ни друзей и ни гроша в кармане. Сартр намерен попросить денег у друзей Дюллена, а в результате будет сам ее содержать. Это еще не самое худшее (хотя он содержит действительно уйму людей); самое худшее, что для блондинки он оказался последней надеждой и должен будет ее утешать, уговаривать взять в руки перо, запрещать пить. Я буду ему помогать. Сейчас он у нее, поехал туда напуганный, так как в предыдущий его визит она бросилась на него, предлагая себя всю без остатка! Ей 46 лет, но у нее нет возраста — вся красная, распухшая от алкоголя, тяжелая, бесформенная, просто беда. А что бы сделали Вы, шикарный соблазнитель с улицы Вабансия?
Начинаю потихоньку приходить в отчаяние по поводу Фрэнки Мэкина. Талантливый профессор английского языка и писатель, которого я предполагала пригласить в качестве переводчика, написал мне, что «потребуется два года тяжелого труда, чтобы сделать эту работу». Он отказался. Кто же согласится? Кто? Кено не знает, как за это взяться, да и никто другой не знает.
Нью-йоркский издатель предлагает мне 750 долларов за «Второй пол», а ведь это две книги, больше 1000 страниц! Деньги получу в Нью-Йорке, что удобно, потому что в следующий раз именно я полечу самолетом в Чикаго, а не Вы в Париж. Только что получила «Все люди смертны» в итальянском переводе, очень красивая книжка. Посылать ее ленивому соблазнителю бесполезно, ввиду абсолютного незнания последним итальянского языка. Серьезно, голубчик, расскажите мне о Вашей будущей книге. Вы о ней думаете? Идею нащупали? Или пока отложили свой замысел в сторонку? Счастливого Рождества, любовь моя. В полночь расцелую Вас в сердце моем, как постоянно делаю и днем, и ночью. Попрошу, чтобы Дед Мороз обещал мне встречу с Вами и не затягивал с этим. Это будет для меня самый ценный подарок. Желаю, чтобы и Вы считали меня рождественским подарком, достойным Вашей туфли.
Ваша Симона
157. Среда, 21 декабря 1949 г.
Дорогой мой соблазнитель, ленивый и свихнувшийся. Только что от меня вышел курьер, унося обратно посылку, весьма заманчивого вида, от «Робера Фабиана», за которую я должна была выложить огромную сумму денег (10 000 франков, 30 долларов), коей у меня не оказалось. Надеюсь, что она того стоит. Завтра или послезавтра мне нужно будет поехать за ней на вокзал. Не так уж глупы французские таможенники, как Вы думаете, мой милый. Во всяком случае, Вы просто ангел, что послали мне это чудище, долго оно не прождет.
Вчера на Бюшри был настоящий лазарет. Задыхаясь от насморка, я весь день провела в постели, не в силах делать ничего другого, кроме как читать детективы, а теперь, спеша утолить жажду труда, я не собираюсь терять дорогое время на гадкого и нелепого молодого провинциала, который мне даже не пишет.
Подружка Дюллена оказалась в менее плачевном состоянии, чем предполагал Сартр: смерть старика скорее принесла ей облегчение, вот уже порядочное время как она не пьет, и стоило только Сартру снабдить ее деньгами, и все пошло, как по маслу. Во-первых, она заявила, что отныне не намерена спать с мужчинами во имя верности Дюллену (неизвестно, правда, какие же мужчины на это претендуют). Она решила также сохранить любовь к Сартру (платоническую), уверяет, что ему это необходимо. Она будет любить его, как свое дорогое дитя, вводя в мир поэзии и мистики. Разумеется, она знает, что в Бога он не верит, однако мистической жизни ему явно не хватает, и она этот недостаток восполнит. Кроме того, она собирается писать большие книги, и все будет отлично. Бедняга Сартр от всего этого содрогается.
В субботу вечером у Камю была генеральная. Все его «друзья», радостно пророча провал, были разочарованы благожелательностью критики. В действительности пьеса{244} — вещь мертвая и скучная, лишенная фантазии смесь Сартра, Мальро, меня самой, сказанного-пересказанного. Тем не менее я была рада, что она понравилась, так как бедняга в скверной форме: легочная болезнь снова обострилась, и сделать ничего нельзя — ему остается только ждать, отдыхать и надеяться. Когда мы пришли поздравить его после спектакля, он вызывал жалость.
