Сегодня я очень счастлива. В Париже начинается весна, все чудесно. Вдруг всюду солнце, очень тепло. Все сбросили меха и достали легкие костюмы. Я вытащила из шкафа белое пальто. Дети играют в парках, парижане загорают на террасах кафе по бульвару Сен-Жермен. Неторопливо прогуливаются, встречают друзей, которые делают то же самое, и чувствуется, что все счастливы. Чрезвычайно приятное чувство. Я хочу, чтобы Вы приехали в Париж весной будущего года, мой дорогой. На 300 долларов в месяц Вы будете жить, как король, на 200 — вполне комфортабельно, даже и на 100 можно прожить. Мы ведь сможем это уладить, правда?

Нашла издателя, который заинтересовался Вами^{155}. Он прочел «Утро не настанет» и собирается спросить с Пика и Элриса за то, что они выделывают. В любом случае он берет «Некто в сапогах»^{156} и «Неоновые дебри» и хочет опубликовать все вместе. Это молодой и любезный человек, который только начинает как независимый издатель и рассчитывает иметь с Вами бешеный успех. Посмотрим. Плохо то, что французам Вас читать трудно и, следовательно, будут сложности и с переводом. Однако он страшно заинтересован, и я уверена, что все уладит.

Книга моя увлекает меня все больше. Я сделала почти четверть и перехожу ко второй части. Работа над ней мне нравится безумно и способствует моему счастью. Пятница тоже прошла неплохо. После обеда — репетиция у Сартра. В пьесе его говорится о политическом убийстве, это мрачная и кровавая драма, хотя в ней много юмора и иронии. Я предложила название, которое было принято: «Все хорошо, что хорошо кончается». По-французски это звучит как пословица. Репетиции довольно тягостны, потому что актеры не тянут. В пьесе встречаются два героя: молодой (убийца) и постарше (убитый). Молодого замечательно играет один из лучших молодых французских актеров^{157}. Он из тех, кто убеждает Вас в величии театрального искусства. В роли же старика — второсортный, хотя очень известный актер, тщеславный каботинец, и это досадно, так как он считает себя слишком важной персоной, чтобы выслушивать замечания и критику. При этом он слишком глуп, чтобы играть хорошо. Играет он коммунистического лидера, но похож на богатого промышленника. Бедняга Кокто не знает, что с ним делать. Девушка Ванда решительно ничего общего с актрисой не имеет, делает, что может, то есть мало что. Будем надеяться, что дальше будет лучше. Очевидно, совсем уж плохо не получится, а ведь могло бы получиться превосходно.

Вечером владелица театра^{158}, бывшая красотка, жуткая шлюха, перетрахавшая тысячи мужчин, повела нас к себе ужинать. Потрясающий парижский экземпляр являет собой эта пятидесятилетняя женщина, упорно выдающая себя за тридцатилетнюю, уста которой неустанно изрыгают потоки невероятных непристойностей в самом вульгарном тоне. При этом она постоянно выставляет напоказ ноги, задницу, бедра — все, что можно и невозможно показывать! По причине невероятной грубости она забавна. Ужин был несуразный и великолепный: исключительно арабские блюда под предлогом, что некогда она была любовницей одного султана из Марокко. Но интересно было другое: вместе с Кокто, таким блестящим и занятным, она пригласила старуху Колетт^{159}. Думаю, что Вы о ней слышали, это во Франции единственная великая писательница, настоящая великая писательница, без дураков. В юности она была красавица. Выступала в мюзик-холле, имела кучу любовников, стряпала порнографические романы; потом стала писать настоящие книги. Обожала природу, цветы, животных, плотскую любовь, а затем сделалась весьма изысканной в своих вкусах, она и с женщинами спала. Поклонница хорошей кухни, хорошего вина, короче, всего хорошего в жизни, она умеет потрясающе об этом говорить. В 75 лет она сохранила чарующий взгляд, удивительное лицо, которое схоже с треугольником, но очень растолстела, передвигается с трудом, плохо слышит и мало что может; но стоит ей заговорить, улыбнуться, рассмеяться, и никому бы в голову не пришло даже взглянуть на женщину, более молодую и красивую. Весь вечер они с Кокто судачили о своих соседях, так как оба живут в районе Пале-Руаяль, кстати сказать, одном из самых прекрасных уголков Парижа. Вспоминали о старых шлюхах, которые водились в этом месте, о крохотных лавчонках, кафе и их посетителях с таким юмором, такой человечностью, что мы слушали, полностью во власти их очарования. Мне бы очень хотелось ее снова увидеть. В детстве я была в нее влюблена по книжкам, и встретиться с ней было для меня событием. Какую тайну несет в себе старая женщина, прожившая столь полную, столь свободную и пылкую жизнь, которая так хорошо эту жизнь знает и которая отказалась от всего, потому что все для нее кончено.

Милый мой, плевать я хотела на Миссисипи, Гватемалу и Юкатан, главное — это Вы. Когда я воображаю себе, что мы уже вместе, Мексика и Новый Орлеан какое-то значение сохраняют. Стоит же осознать, что Вас рядом со мной нет, как остается единственное желание: как можно скорей снова обнять Вас и снова почувствовать себя в капкане Ваших рук. Отныне каждый час, мой дорогой, медленно, но верно приближает меня к Вам; через дни и ночи, солнце и холод направляюсь я в конец апреля к гнездышку на Вабансии. И тогда я надолго замру, лишь сердце будет продолжать биться. Люблю Вас. Иссякнут желания, надежды, ожидания — я окажусь на своем месте. Я Вам принадлежу. Скоро ли день Вашего рождения? Я помню, что где-то в марте. Поздравляю и желаю счастья, любимый мой Нельсон! Надеюсь, что в любви моей Вы проживете столь же долго, сколько прожили вне ее. С праздником! До свидания, дорогой. В сердце моем — прямо-таки тропическая любовь, вся в солнечных лучах и вся устремлена к Вам. Мы будем счастливы, увидите. Думаю о Вас целыми днями, а как только подумаю, так сразу же хочу поцеловать. Люблю Вас.

                            Ваша Симона

Муж мой. Вчера вечером получила ласковое Ваше письмо. Стало быть, Вы очень заняты, все разглагольствуете перед старыми дамами, не щадя себя! Осторожно! Скоро придется беседовать со мной, приберегите хоть немного голоса. Да, мой дорогой, мне хотелось бы фотографироваться с Вами, слушать джаз и ходить по черным ночным клубам. Мне понравится все, что Вы мне предложите, и, согласна, — никаких скотобоец. Начинаю верить в реальность всего этого, и счастье воспламеняет меня, как огонь.

Снова наши планы нарушены; Вы знаете, что от меня это не зависит, но, в общем, разница невелика. Думаю, что отправлюсь я не пароходом в начале апреля, а самолетом в начале мая и — прямо в Чикаго. Я ведь предупреждала Вас, что не могу точно назвать числа, где-то между апрелем и маем. Не говорите, что я капризна и не лояльна по отношению к лиге крокодилов. В любом случае через два месяца настанет канун того дня, когда мы погрузимся на пароход и поплывем по Миссисипи. Мы окажемся на Вабансии или в Цинциннати, будет примерно 6 или 7 часов по Вашему времени, и, возможно, мы выпьем виски или погуляем по улицам, или вдоволь нацелуемся, или еще что похуже, но я уверена, абсолютно убеждена: что бы мы ни делали, мы будем счастливы.

В Париже, солнечном и ясном, так тепло, что даже вечером нет необходимости надевать пальто. Я продолжаю писать, посещать репетиции Сартра, пытаясь оказать посильную помощь добрыми советами, и вести дискуссии по поводу РДР. Митинг, состоявшийся в пятницу, имел успех. В зал на шестьсот мест набилось несколько тысяч человек. Газеты хорошо о нем отозвались. За это мы заслужили вчерашнюю веселую и радостную передышку в компании друзей: Сартр, моя русская подруга с мужем, скульптор и его подружка, актер Пальеро, которого Вы видели в «Открытом городе», и его очаровательная жена. Ужин в маленьком ресторане, стены которого увешаны превосходными современными картинами, поскольку многие клиенты этого заведения — художники и расплачиваются по счетам натурой. Потом виски в симпатичном американском баре, куда приходят пьянствовать американские солдаты под джазовую музыку в исполнении скверного пианиста. Каждый пришел со своей историей, порою — грубоватой, но всегда страшно смешной. Я обновила юбку, почти в пол, корсаж из старинных кружев и югославское колье. Скульптор заявил, что со времен некоего полотна Боннара ничего более красивого ему видеть не пришлось. Я была горда. Да, после этой утомительной зимы я начинаю обретать форму.