— Как ты это делаешь? — хриплый вопрос.

— Я ничего не делаю. Я просто держу.

Она смотрела ему в лицо. Снизу вверх.

— Ты горячий. Как печь.

— Реактор. Внутри горит огонь. Он сжигает все — раны, болезни, время.

— И душу?

— Душу он сжег первой. Топливо для старта.

Елена покачала головой.

— Нет. Пепел не строит дома. Пепел не носит воду. Огонь горит, но кто-то подбрасывает дрова.

Она убрала руку. Руны снова потемнели, налились силой. Боль вернулась, но теперь она казалась острее, потому что было с чем сравнить.

— Я сварила отвар, — сказала она, отходя к очагу. — Из мака и пустырника. Тебе нужно спать.

— Я не сплю здесь.

— Дверь закрыта. Я буду сторожить. Спи.

Она налила темную жидкость в чашу.

— Пей. Это заглушит огонь. На время.

Виктор взял чашу. Запах горький, земляной.

Доверие.

Он выпил залпом.

Горечь обожгла горло.

Он лег на шкуры. Жестко, но теплее, чем на земле.

Елена села рядом, на пол. Взяла веретено. Начала прясть нить из клочка шерсти. Монотонное движение. Жужжание.

Виктор смотрел на нее. Веки тяжелели.

Мак действовал быстро на его метаболизм? Или нет? Обычно яды сгорали мгновенно. Но это… это было из ее рук.

Мир поплыл.

Сон пришел не черным провалом, а видением.

Снег. Белый, чистый снег. Не серый от пепла, как в Акке.

Горы. Высокие, острые пики.

Он стоит на вершине. Ветер рвет плащ. Холодно. Но холод не враг, холод — брат.

Рядом кто-то есть. Женщина?

Белые волосы. Смех, похожий на звон колокольчика.

«Виктор…» — зовет она.

Нет. Не Виктор. Другое имя. Длинное, гортанное.

Он пытается вспомнить. Пытается повернуться.

Но ноги вросли в лед.

А внизу, в долине, горит огонь. Зеленый огонь. И из огня выходят люди.

Нет, не люди. Тени. С красными крестами на плащах.

Они идут убивать ту, что смеется.

Он рвется с места. Лед трещит. Руны на теле вспыхивают огнем, прожигая плоть…

— Виктор!

Резкий толчок.

Виктор открыл глаза. Рывок — он уже сидит, рука сжимает горло того, кто его разбудил.

Инстинкт.

Елена.

Ее глаза расширены от ужаса. Она хрипит. Его пальцы сжимают ее шею.

Стальные тиски.

Секунда на осознание.

Виктор разжал руку. Отшатнулся, вжимаясь спиной в каменную стену.

— Господи… — выдохнул он. — Прости.

Елена откашлялась, потирая шею. На коже остались красные пятна.

— Ты кричал, — просипела она. — И бился. Я испугалась, что ты расшибешь голову о стену.

— Не буди меня. Никогда не трогай спящего зверя.

— Я запомню.

Она не ушла. Не убежала.

Подошла к нему. Села напротив.

— Что ты видел?

— Прошлое. Или будущее. Ад.

— Это был снег? Ты кричал на языке, которого я не знаю. Это было похоже на ветер в скалах.

Виктор посмотрел на свои руки. Они дрожали.

— Северный язык. Древний. Я забыл его. Но во сне вспомнил.

— Ты звал кого-то. «Астрид»? Или «Ингрид»?

— Не помню.

Ложь. Имя застряло занозой в мозгу. Но произносить его — значит признать, что оно реально.

Елена взяла его руку. Снова. Несмотря на то, что минуту назад эта рука чуть не убила ее.

— Ты не демон, Виктор. Демоны не плачут во сне.

— Я плакал?

— Да.

Она коснулась его щеки. Палец был влажным.

Слеза.

Соленая вода. Такая же, как море.

Виктор стер влагу резким движением. Стыд. Солдат не плачет. Солдат терпит.

— Это мак. Дурман.

— Это душа. Она болит.

Внезапно снаружи раздался звук.

Вой.

Не шакал. Рог.

Сигнал тревоги. Далекий, приглушенный стенами, но отчетливый.

Три коротких, один длинный.

Лагерь. Общий сбор. Атака? Или штурм?

Виктор замер. Статика вернулась мгновенно. Сон слетел, как шелуха.

— Рог, — сказал он.

— Слышу.

— Мне надо идти.

— Сейчас? В темноте?

— Если это штурм — я нужен там. Если я не приду — меня объявят дезертиром. А дезертиров вешают.

— Останься. Пережди. Пусть воюют без тебя.

— Не могу. Мое место там.

Он схватил гамбезон. Натянул его рывком. Пальцы быстро застегнули пряжки. Фальшион на пояс.

— Я вернусь, — бросил он. — Закрой дверь. На засов. Никому не открывай.

— Даже тебе?

— Мне — по голосу. Или по стуку. Три раза.

Он подошел к двери. Отодвинул засов. Дубовая створка открылась бесшумно (смазал жиром петли).

Ночь. Туман. Звук рога повторился. Настойчивее.

Виктор обернулся.

Елена стояла посреди погреба. Маленькая фигурка в свете угасающей лампы. На шее — красные следы от его пальцев.

Метка. Его метка.

Зверь зарычал внутри от ненависти к самому себе. Он причинил боль тому, кого хотел защитить.

— Прости за шею, — глухо сказал он.

— Заживет. Твоя мазь поможет.

Она улыбнулась. Слабо.

— Иди, Азраил. Лети на войну. Но помни дорогу назад.

Он кивнул. Шагнул в туман.

Спуск был бешеным. Он не шел — он летел вниз, перепрыгивая через камни, скользя по осыпи.

Рог звал. Война звала.

Но в ушах стоял не звук трубы, а ее шепот. И ощущение ее кожи под пальцами.

Он бежал не от нее. Он бежал за нее. Чтобы война осталась там, внизу, у стен, и не поднялась на эти холмы.

Когда он добрался до «Ничьей земли», рассвет уже начинал разбавлять чернила ночи серым.

Лагерь гудел. Огни, факелы, топот тысяч ног.

Виктор проскользнул через периметр. Часовых на старом месте не было — все ушли на сбор.

Он добрался до своей стоянки.

Пусто.

Вещи разбросаны. Костер затоптан.

Отряда нет.

— Эй! — окрик сзади.

Патруль. Трое. Сержант в кирасе.

— Стоять! Кто такой?

— Виктор Крид. Второй пехотный.

— Где шлялся, солдат? Твой отряд ушел на построение час назад.

— Я… был в нужнике. Живот прихватило.

— В нужнике? В полном вооружении?

Сержант подошел ближе. Факел осветил лицо Виктора. Грязь, пот, расширенные зрачки.

— Ты дезертир, парень. Я тебя вижу насквозь. Пытался свалить под шумок?

— Нет. Я здесь. Я готов к бою.

— Готов он… В кандалы его! И к маршалу. Пусть разбираются.

Двое солдат шагнули к Виктору. В руках веревки.

Виктор оценил ситуацию.

Убить их? Легко. Три секунды.

Но тогда — бега. Вне закона. Охота. И путь к Елене будет отрезан — приведет погоню к ней.

Нельзя.

Нужно терпеть.

Он медленно поднял руки.

— Вяжите. Я не бежал.

Веревки врезались в запястья. Туго. Прямо по рунам.

Руны вспыхнули холодом, но Виктор подавил их сияние усилием воли. Не сейчас.

Его потащили через лагерь. Мимо рядов солдат, готовящихся к штурму.

Взгляды. Презрение. «Трус». «Предатель».

Ему было все равно.

Он знал правду.

Он построил дом. Он закрыл дверь. Она в безопасности.

А здесь… здесь просто грязь. Грязь смывается.

Их привели на плац перед шатром командования. Там уже стоял столб. Позорный столб.

У столба — Бертран. Сержант был мрачнее тучи.

Увидев Виктора, он сплюнул.

— Я думал, ты умнее, здоровяк. Сбежать перед штурмом?

— Я не бежал. Я ходил… молиться.

— Молиться? В холмы? К сарацинам?

Бертран подошел вплотную.

— Я тебя прикрывал, Виктор. Два дня прикрывал. Но сегодня перекличку делал сам рыцарь-командор. Тебя не было.

Сержант понизил голос.

— Теперь будет порка. Показательная. Чтобы другим неповадно было. Терпи. Если закричишь — добьют.

Виктор кивнул.

— Я выдержу.

Его привязали к столбу. Лицом к дереву. Руки вверх.

Рубаху сорвали. Спина обнажилась.

Толпа затихла.

Все увидели спину.

Это была не спина человека. Это была карта ада. Шрамы переплетались, накладывались друг на друга. Следы плетей, мечей, когтей, огня. Места живого не было.

И руны. Вдоль позвоночника. Темные, пульсирующие.

— Господи Иисусе… — прошептал палач, стоявший с кнутом. — Куда тут бить? Тут бить некуда.