Нужно уходить. Или сделать что-то, чтобы отвлечь их.

Бертран махал рукой из соседней воронки, показывая назад, к окопам. Отход.

Виктор кивнул. Схватил Жана за шиворот.

— Ползи. Я прикрою.

Они начали отступать. Медленно. Спиной вперед.

Виктор был самой крупной мишенью. Огромная фигура, даже согнутая, привлекала внимание. Он чувствовал взгляды стрелков. Чувствовал натяжение тетивы где-то там, на высоте.

Щит держал удары. Раз. Два. Три стрелы торчали из него веером.

Но щит не закрывал все тело.

Шальная. Не прицельная, а пущенная наугад, навесом, по высокой дуге.

Она упала сверху, почти вертикально, обойдя защиту щита.

Удар.

Острая, жгучая боль в трапеции, у основания шеи, справа. Словно раскаленный гвоздь вбили в мышцу.

Виктор пошатнулся, но устоял.

Стрела вошла глубоко. Наконечник пробил кольчужный воротник (обрывки трофейной защиты, поддетой под гамбезон) и застрял в кости или плотных жилах.

Жан обернулся. Увидел древко, торчащее из плеча гиганта. Глаза парня расширились.

— Виктор! Ты…

— Ползи! — рык, полный боли и ярости.

Они свалились в окоп передового дозора. Безопасная зона.

Виктор рухнул на дно траншеи, прислонившись спиной к земле. Щит выпал из руки. Плечо горело. Кровь, темная и густая, начала пропитывать грязную ткань на плече.

Вокруг сразу собрались люди. Раненый гигант — это событие.

— Лекаря! — крикнул кто-то.

— Нет, — Виктор мотнул головой. Движение отозвалось вспышкой боли. — Сам.

Среди зевак появился отец Томас. Священник выглядел трезвым — редкое состояние для утра. Его глаза внимательно следили за каждым движением Виктора. В них читалось подозрение, смешанное с исследовательским интересом.

Виктор поймал этот взгляд.

Нельзя показывать. Нельзя, чтобы видели, как быстро закроется дыра. Инквизиция сожжет за меньшее.

Надо сыграть. Сыграть боль, страдание, обычную человеческую плоть.

— Жан, — прохрипел Виктор. — Нож.

— Что? Ты хочешь вырезать?

— Режь древко. Оставь ладонь длины. Наконечник достану сам.

Жан дрожащими руками достал трофейный кинжал. Подошел.

— Больно будет…

— Режь.

Жан пилил дерево. Вибрация передавалась прямо в рану. Боль была адской, но Виктор терпел. Только пот выступил на лбу крупными каплями, и зубы скрипнули так, что, казалось, крошатся.

Хруст. Древко отпало.

Теперь самое сложное. Вытащить зазубренный наконечник.

Обычно это делает цирюльник специальными щипцами, расширяя рану. Или проталкивают насквозь. Вырывать стрелу назад — значит рвать мясо крючьями.

Виктор оглядел толпу. Все смотрели. Отец Томас подошел ближе, наклонился, словно хотел помочь, а на деле — рассмотреть.

— Давай я, сын мой, — вкрадчивый голос священника. — У меня рука твердая. Молитва поможет.

— Нет, падре. Молитвой железо не вытянешь.

Виктор отвернулся, закрывая рану плечом.

Вдох. Глубокий вдох, наполняющий легкие горячим воздухом.

Левая рука легла на обломок стрелы. Пальцы, испачканные в глине, сжались на дереве.

Рывок.

Нечеловеческое усилие.

Мясо затрещало. Звук разрываемой ткани был слышен всем.

Кровь брызнула фонтаном, заливая шею, грудь, лицо Жана.

Виктор не закричал. Из горла вырвался низкий, утробный рык. Звериный звук.

Стрела вышла. Вместе с куском мяса на крючьях наконечника.

Он бросил окровавленное железо в грязь.

Рана зияла дырой размером с монету. Кровь пульсировала толчками.

Виктор прижал ладонь к ране. Сильно. Вдавил, затыкая пробоину.

Под ладонью началась работа. Он чувствовал это покалывание, этот зуд. Клетки, получив сигнал, бросились латать брешь. Кровь густела. Мышцы стягивались.

Нужно время. И нужно скрыть это.

— Тряпку, — прошипел он сквозь зубы.

Жан сунул ему кусок подола какой-то рубахи, грязный, серый.

Виктор, не отнимая ладони от раны, накрыл ее тряпкой. Прижал.

— Завяжи. Туго.

Жан начал бинтовать. Через плечо, под мышку, крест-накрест.

Отец Томас смотрел на окровавленную ладонь Виктора, которую тот убрал от раны. Ладонь была в крови, но… кровь уже подсыхала. Слишком быстро.

Священник перевел взгляд на лицо Виктора. Тот был бледен (или казался таким под слоем пыли), но дышал ровно. Шок? Или отсутствие боли?

— Повезло, — сказал Томас тихо. — Артерию не задело. Иначе ты бы истек кровью за минуту.

— Повезло, — эхом отозвался Виктор.

Он чувствовал, как под тугой повязкой рана уже закрылась. Кровотечение остановилось через десять секунд после того, как он прижал руку. Сейчас там, в темноте под грязной тряпкой, формировался рубец. Через час останется только белая полоска.

Но повязку снимать нельзя. Не сегодня. Пусть думают, что он страдает. Пусть видят окровавленные бинты.

— Воды, — Виктор облизнул губы.

Во рту был привкус меди и пыли. Жажда вернулась с удвоенной силой. Регенерация сожрала последние запасы влаги в организме.

Жан протянул флягу. Пусто. Перевернул — ни капли.

— Кончилась, Виктор. Еще утром.

Бертран подошел, глядя на перевязанного бойца.

— Живой?

— Жить буду. Работать — нет. Рука не поднимается.

Ложь. Рука уже могла двигаться. Но нужно играть роль раненого.

— Ладно, — кивнул сержант. — Вали в лазарет или отлеживайся в тени. Сегодня ты свое получил. Нам такие герои дохлые не нужны.

Виктор тяжело поднялся. Его качнуло — на этот раз по-настоящему. Головокружение от обезвоживания.

— Жан, идем.

— Куда?

— Искать воду.

Они отошли от группы, направляясь в глубь лагеря.

Отец Томас провожал их взглядом. Он поднял с земли окровавленную стрелу, которую вырвал Виктор. Покрутил в пальцах. Наконечник был погнут. Погнут о кость? Или о что-то тверже кости?

Священник перекрестился, но в жесте не было веры. Только страх перед неизведанным.

Виктор шел, ссутулившись, прижимая руку к «больному» плечу.

— Ты же сказал, рука не работает, — прошептал Жан, семеня рядом.

— Для сержанта не работает. Для дела — работает.

— Мы идем к ручью?

— Нет. К ручью днем нельзя. Снайперы.

Они вышли к рынку маркитантов. Жара здесь стояла плотная, пропитанная запахом специй и тухлятины.

Виктор остановился у прилавка с фруктами. Вяленый инжир, сморщенные финики. И кувшин с водой. Мутной, теплой, но водой.

Торговец, одноглазый сириец, следил за ними настороженно.

— Вода, — сказал Виктор.

— Динар за кружку, — цену заломил грабительскую.

У Виктора не было динаров. У него вообще не было денег.

Он положил на прилавок кинжал, снятый с мамлюка утром. Серебряные ножны, рукоять из рога.

Глаз торговца загорелся. Это стоило десятка кувшинов.

— Хорошая вещь. Дам кувшин. И горсть фиников.

Виктор взял кувшин. Поднял его.

— Пей, — он протянул воду Жану.

— А ты? Ты же ранен! Тебе кровь восстанавливать!

— Пей. Мне нужно другое.

Пока Жан пил, захлебываясь, Виктор взял горсть фиников. Закинул в рот сразу все, вместе с косточками. Сладкая, приторная масса. Глюкоза. Энергия.

Он чувствовал, как плечо под повязкой чешется. Рана затягивалась окончательно. Организм требовал не воды, а строительного материала. Еды.

Он посмотрел на торговца.

— Еще.

— Э, нет, брат. Уговор был на горсть.

Виктор положил на прилавок свою руку. Тяжелую, грязную ладонь. Наклонился. Взгляд голубых глаз уперся в единственный глаз сирийца.

— Еще. Или я заберу все. И кинжал тоже.

Торговец сглотнул. Он видел много солдат. Злых, пьяных, безумных. Но этот был… пустой. В нем не было злости, только холодная неизбежность. Как у смерти.

Сириец молча подвинул корзину с финиками.

Виктор сгреб половину содержимого в карман.

— Идем, Жан.

Они нашли тень под стеной разрушенной часовни. Сели.

Виктор ел финики методично, как машина перерабатывает топливо. Жан допивал воду, блаженно щурясь.