— Понял. Завтра. Полночь. «Усталая Нимфа». Он придет. И… брат Доминик может пойти с ним. Для охраны.

Вот это поворот. Доминик. Сам напрашивается.

Внутри все ликовало, но лицо осталось бесстрастным.

— Доминик? Тот цепной пес? Плохая идея. Он учует ересь за версту.

— Он не знает, что мы покупаем, — быстро зашептал Тома. — Мы сказали ему, что это… реликвия. Палец святого Петра. Он пойдет, чтобы удостовериться в подлинности и защитить Кардинала. Без него Раньери не выйдет ночью из монастыря. Доминик отвечает за его безопасность.

— Ладно. Пусть идет. Но пусть держит свой нос при себе. Если он начнет проповедовать — сделки не будет.

— Он будет молчать. Я обещаю.

Тома встал. Он торопился уйти, унести благую весть (и свой страх) подальше от этого места.

— До завтра, — бросил он и почти выбежал из таверны.

Дверь хлопнула.

Виктор остался сидеть. Рука медленно достала изо рта камешек и положила его на стол. Челюсть ныла.

«Палец святого Петра, значит? — мысль была веселой. — Ну что ж, Доминик. Ты получишь реликвию. Только она тебе не понравится. А Кардинал получит свое Евангелие. Евангелие от Иуды, написанное на его собственной шкуре».

Доминик в качестве охраны — это подарок судьбы. Убить двух зайцев одним выстрелом. Нет, не убить. Опозорить.

Представить картину: Кардинал и Главный Инквизитор, застигнутые в самом грязном борделе города, пьяные, обдолбанные афродизиаками, в компании шлюх и с еретическим свитком на столе. Это будет бомба, которая разнесет их репутацию в щепки. Рим отмоется не скоро.

Нужно предупредить Мадам. И подготовить «Усталую Нимфу».

Виктор допил отвратительный эль одним глотком (для дезинфекции) и поднялся. Его движения снова изменились. Исчезла сутулость, вернулась кошачья грация хищника.

Он вышел в ночь. Дождь стихал, оставляя после себя запах мокрой пыли.

В кармане лежала шкатулка с порошком Исаака. В голове зрел план финального акта.

Завтрашняя ночь станет легендарной. О ней будут шептаться в исповедальнях годами.

«Иди, Тома, — подумал Виктор, глядя на пустую улицу. — Готовь своего хозяина. Пусть наденет свое лучшее белье. Ему предстоит раздеваться перед публикой».

Походка стала быстрее. Нужно успеть в Зевгму до рассвета. Бордели закрываются поздно, но Мадам любит спать до обеда. А будить такую женщину не вовремя — опаснее, чем дразнить тигра.

Но у Виктора было золото. А золото — лучший будильник.

Тень скользнула по стене и исчезла в лабиринте переулков, ведущих на дно Константинополя. Туда, где завтра святость встретится с грязью, и грязь победит.

17 марта 1194 года. Район Зевгма, бордель «Усталая Нимфа».

Зевгма не просто пахла — она воняла. Это был запах, который можно было резать ножом и подавать к столу в аду. Смесь гниющих отбросов, дешевых благовоний, которыми шлюхи пытались заглушить вонь своих тел, мочи и застарелого, кислого страха. Здесь, в лабиринте узких улочек, куда даже солнце заглядывало с брезгливостью, жизнь стоила дешевле, чем глоток воды.

Вывеска «Усталой Нимфы» скрипела над головой, раскачиваемая ветром. Деревянная русалка, когда-то раскрашенная яркими красками, теперь напоминала утопленницу, пролежавшую в воде пару недель: краска облупилась, обнажив серое дерево, нос был отбит, а на груди кто-то вырезал непристойное слово.

Идеальное место. Храм порока, лишенный даже налета романтики. Просто мясная лавка, где товаром были тела.

Рука толкнула тяжелую дверь. Петли взвизгнули, словно грешник на сковороде.

Внутри царил полумрак. Окна были завешаны плотными, пыльными тряпками, не пропускавшими свет. Воздух был спертым, тяжелым, пропитанным дымом кальянов и потом. В углу кто-то терзал расстроенную лютню, извлекая из нее звуки, похожие на стоны умирающего кота.

На входе, развалившись на колченогом табурете, сидел вышибала. Гора жира и мышц, с лицом, похожим на разваренную репу. В его руке была дубинка, обитая гвоздями.

— Мест нет, — буркнул он, не поднимая глаз. — Вали отсюда, бродяга.

Останавливаться не было смысла. Движение продолжилось. Прямо на него. Тяжелый, уверенный шаг человека, который не спрашивает разрешения, а берет свое.

Вышибала поднял голову, собираясь встать и показать наглецу его место. Но встретился взглядом с вошедшим.

Глаза под капюшоном были пустыми. В них не было угрозы, не было ярости. Там была бездна. Холодная, равнодушная бездна, которая видела, как умирают империи и рождаются боги.

Рука «бродяги» не потянулась к оружию. Она просто подбросила в воздух золотую монету.

Солид крутнулся, сверкнув в свете единственного факела, и упал на широкую грудь вышибалы.

— Мадам у себя? — вопрос прозвучал не как просьба, а как приказ.

Громила поймал монету, попробовал ее на зуб (золото мягкое, настоящее) и тут же потерял интерес к конфликту.

— Наверху. В конце коридора. Если она спит — я не виноват.

Лестница скрипела под ногами, каждая ступень жаловалась на судьбу. Перила были липкими от грязи. Сверху доносились женский смех, пьяные крики и ритмичный скрип кроватей — музыка борделя, вечная и неизменная.

Комната Мадам отличалась от остального гадюшника лишь количеством тряпок и запахом. Здесь пахло розовым маслом так сильно, что начинали слезиться глаза.

Хозяйка «Нимфы» сидела за столом, заваленным свитками и монетами. Это была женщина неопределенного возраста и необъятных размеров. Ее лицо было покрыто слоем белил толщиной в палец, губы нарисованы ярко-красной охрой, а на голове возвышалась конструкция из фальшивых волос и перьев.

Она подняла взгляд, отрываясь от подсчета выручки. Глаза у нее были умные, цепкие, глаза старой крысы, выжившей в сотне крысоловок.

— Кто пустил? — хриплый голос, прокуренный и пропитый.

На стол, прямо поверх ее расчетов, лег тяжелый кошель. Звон был глухим, солидным. Это был язык, который Мадам понимала лучше греческого или латыни.

— Мне нужна комната. Задняя. Та, что с выходом во двор. И мне нужна тишина.

Мадам развязала кошель. Запустила туда пальцы, унизанные дешевыми кольцами. Брови, нарисованные углем, поползли вверх.

— Здесь хватит, чтобы купить всех моих девочек на неделю. Вместе с потрохами. Кого ждем? Самого Императора?

— Клиенты важные. Очень стеснительные. Они любят… ролевые игры. Хотят поиграть в святых отцов, которых искушает дьявол.

Хозяйка рассмеялась. Ее грудь заколыхалась, как желе.

— Святых отцов? О, это мы любим. Попы платят щедро, а грешат так, будто завтра конец света. Что нужно от меня?

— Комната должна быть грязной. Но безопасной. Никаких лишних ушей. И… мне нужны две девочки. Не красавицы. А те, кто умеет терпеть и… подыгрывать. Клиенты будут не в себе.

— Пьяные?

— Одурманенные. Твои девочки должны быть готовы к… агрессии. Плачу двойной тариф за риск.

Мадам кивнула. Деловое предложение.

— Возьми Луцию и Мару. Они крепкие, битые. И не болтливые. Комната в конце коридора, «Красный альков». Там есть дверь во двор, засов я смазала. Вино?

— Вино я принес свое. Особое. С добавками для… бодрости.

— Поняла. Никаких вопросов. Ключ вот.

Мадам бросила на стол ржавый ключ с биркой.

— Если твои «святые» разнесут мебель — платишь сверху. Если убьют девочку — платишь виру семье. Если убьют друг друга — выносишь трупы сам. Договорились?

— Справедливо.

Ключ холодил ладонь. Первый этап пройден. Сцена куплена. Теперь нужно расставить декорации.

«Красный альков» оказался дырой. Стены обиты красным бархатом, который местами прогнил и свисал лохмотьями. Кровать — огромная, скрипучая, с бельем, которое не стирали с прошлого Рождества. На полу — ковер, впитавший в себя столько пролитого вина и телесных жидкостей, что по нему можно было изучать историю порока.

Идеально. Именно в такой грязи и должны валяться князья церкви.

Взгляд осмотрел комнату. Окно выходило в глухой переулок — отлично, лишние глаза не нужны. Дверь во двор — массивная, дубовая. Засов действительно смазан.