– Никто из тех, чьё мнение в этом плане имеет для меня значение, – добавил я спустя секунду. – И, опять же, никто не имеет права считать тебя охотницей за состоянием только потому, что мы сошлись быстрее, чем предписывают замшелые традиции. А если у кого‑то будут вопросы – они зададут их мне.

– Это звучит очень по‑Лазаревски, Лекс, – Эльза мягко улыбнулась, явно припомнив что‑то из моей фамильной истории. Что‑то, о чём я сам пока был не в курсе.

– Надеюсь, ты это в хорошем смысле.

– Пф. Для меня – да, смысл хороший. Для остальных… – девушка качнула головой, – не думаю. Лазари всегда были довольно… скорыми на решения. Но мы всё равно должны немного… поменять поведение. Знаешь, хотя бы перестать искать самые уединённые дорожки каждый раз, когда хотим поговорить. Иногда оставаться со всеми, а не уходить сразу после ужина. И вообще… – она запнулась, – не вести себя так, словно все вопросы о нашем совместном будущем уже решены и закреплены на бумаге.

«Это лучше, чем то, на что я рассчитывал» – промелькнула довольная мысль, вызвавшая на лице улыбку. Предложение, исходящее от Эльзы, могло быть неидеальным, но оно делало главное – избавляло меня от нежелания предлагать девушке готовое, разумное и продуманное решение.

– Согласен.

– И всё? – Эльза недоверчиво вскинула бровь.

– А требуется что‑то ещё? Ты предложила разумный вариант, который устраивает и меня тоже. Я, конечно, могу проформы ради поспорить, если тебе станет спокойнее, но не дольше пятнадцати минут. Комендантский час скоро.

Эльза шумно, демонстративно вздохнула:

– Общение с Виктором не идёт тебе на пользу, Лександр. С другой стороны, обмен этот взаимен, и мой дражайший кузен перенял от тебя немало хорошего… – Эльза задумчиво покачала головой. – Но, знаешь… я рада, что этот разговор состоялся. Правда рада. Я даже готова принять тот факт, что к нему нас подтолкнула Белль.

– Тебе это настолько не нравится?

– Не то, чтобы, Лекс. Просто теперь она станет совершенно невыносимой, едва поймёт, что её совет приняли и воспользовались им, как должно. Проводишь меня до общежития?

– Ты ещё спрашиваешь? – настала моя очередь вскидывать бровь в притворном возмущении.

– Хотела убедиться, что ты не передумал за мной ухаживать после того, как мы очертили границы, господин Лазарь…

– Язва. В хорошем смысле, – мы развернулись и двинулись обратной дорогой.

Эльза всё ещё держала меня под руку, вокруг не было ни души, а ощущение от успешно решённого вопроса, вставшего ребром всего несколько часов назад, лишь способствовало хорошему настроению.

И пусть все тревоги этот разговор не развеял, но мы хотя бы наметили путь, а я для себя определил ещё один немаловажный момент – с семьёй требовалось пообщаться при первой же возможности, чтобы сразу очертить границы и избежать всего того, что так любили показывать в сопливых многосерийных драмах.

На следующее утро в столовую я добирался в одиночестве, не став заходить перед этим за Эльзой. Раз уж мы условились слегка притормозить, то не стоило врать самим себе, изыскивая всяческие лазейки в собственноручно утвёрждённом плане.

В каком‑то смысле, по причине утреннего одиночества я успел по пути посмотреть, что творится в академии через призму охватывающей студентов всех курсов «социальной сети». Полноценной социальной сетью местное технологическое ноу‑хау называться, конечно, не могло, но новостные площадки, включая управляемые самими учащимися, тут присутствовали, и информация там порой сильно отличалась от продвигаемой администрацией Первой Академии.

Слухи, интервью, объявления – всё это позволяло чуть лучше понять, чем в Империи дышит аристократическая и не очень молодёжь.

И дышала она, стоит сказать, нервно.

Официальная новостная лента Академии, оформленная так сухо и чинно, словно каждое слово перед публикацией пропускали через трио очень придирчивых комитетов по недопущению лишних эмоций, бодро сообщала о «постепенной нормализации внутреннего распорядка». А скрывалась за этой фразой сущая мелочь: часть проходов между корпусами ныне была снова открыта, клубная деятельность возобновлялась в полной мере, а в женских общежитиях во избежание эксцессов на постоянной основе размещались патрульные группы, набранные из женщин‑военнослужащих.

Последнюю новость студенты обсуждали особенно рьяно по причинам весьма прозаичным: юные аристократки не хотели, чтобы за ними пристально и фактически в упор наблюдал неизвестно кто, а не менее юные аристократы их в этом всецело поддерживали, опасаясь внедрения аналогичной инициативы уже для мужского общежития.

«Удивительно, как легко отпрыски благородных кровей находят повод для возмущений тогда, когда их пытаются оградить от угрозы отнюдь не иллюзорной. Впрочем, если бы в мою комнату из лучших побуждений подселили гвардейца… М‑да. Пожалуй, я бы не был рад такому гостю, даже находись он в коридоре».

И это я – человек, лучше кого бы то ни было понимающий масштабы и риски. Стоило ли обвинять живущих свою первую жизнь юношей и девушек в том, что они возмущались, что было мочи там, где администрация услышать их была не в силах?

Кто‑то возмущался тем, что Первую Академию превращают в аналог высшего воинского училища северной столицы. Кто‑то с ехидцей интересовался, как скоро представительницы особо древних родов не выдержат и поднимут бучу. Отдельные индивидуумы, не склонные к чтению полных версий издаваемых бюрократами академии приказов, спорили о том, будут ли военные проверять комнаты, шкафы и личные вещи. А если будут, то как именно спрятать то, что в комнате приличной леди не должно быть найдено ни при каких обстоятельствах.

«И их не смущает то, что в сети академии анонимности нет совершенно. Остаётся уповать лишь на то, что они это несерьёзно. Впрочем, памятуя о моей молодости… надежды мои, скорее всего, тщетны».

Не обошлось в иных ветках и без обсуждений клубов, среди которых я не без удивления обнаружил довольно кричащие заголовки по типу «Клуб для простолюдинов под покровительством Сориар и Лазаря» или «Благотворительность, политический жест или новый‑старый способ формирования личной свиты?».

Авторам этих заметок стоило отдать должное: идиотами они не были, нас не обвиняли, не бросались громкими словами и даже не единожды подчёркивали, что инициатива сама по себе достойна всяческого одобрения.

А затем аккуратно, почти незаметно они все, как один подводили читателя к мысли о том, что помощь слабым редко бывает бескорыстной, коли ей занимаются представители семей Первой Сотни. И если она такой всё же выглядит, то надо ждать не то, чтобы подвоха, а целой батареи оных, нацеленных на обращение несчастного наивного плебса в пожизненное рабство.

«И никто из наших даже словом об этом не обмолвился. При этом что‑то мне подсказывает, что я один стойко игнорировал существование миниатюрного зачатка социальной сети. Проклятье».

О комментариях лично мне не хотелось ни думать, ни уж тем более говорить, потому как хорошего в них было на порядок меньше, чем плохого. Местами, правда, в устах отдельных первокурсников проскальзывал осторожный интерес к возможности присоединиться к инициативе, и писали об этом не только простолюдины, но и аристократы из семей помельче – кое‑какие фамилии я даже узнавал.

Произошедшие с программой изменения, – а её как ни крути, но сделали сложнее, причём намного, – сильным студентам лишь помогли и нагрузили их как следует. Вот только тем, кто едва‑едва прошёл отбор, приходилось туго. И монструозная бюрократическая машина, не получив священного пинка от Имперской Безопасности, в разумные сроки решать эту проблему точно не собиралась.

К отдельной категории я отнёс провокационные и подстрекающие сообщения, исходящие от, кто бы мог подумать, отпрысков враждебных Лазарям и роду Сориар семей. Список с их фамилиями был мной выучен наизусть, так что я мог легко оценить масштаб бедствия.