– Тогда в чём же проблема?

«Порой хочется стать тем самым человеком, который вообще не думает о последствиях. Вот только для этого надо не осознавать последствий, чего я себе позволить не могу».

– В том, что мне не нравится использовать академию как оправдание, Эльза. Да, здесь многое принято оставлять внутри стен. Да, никто не побежит докладывать моему отцу о том, что мы слишком долго сидели вдвоём на одной скамейке. И я сам не собираюсь корчить из себя моралиста, измеряя расстояние между мужчиной и женщиной во время прогулки линейкой. Но отсутствие запрета – это не призыв к действию…

– Ты хочешь, чтобы мы перестали видеться наедине? – Эльза приподняла бровь с таким выражением, словно уже знала ответ. Впрочем, почему «словно»? Она его знала, как знала и того меня, которого я всем показываю уже месяц как.

– Нет, Эльза. Конечно же, нет, – ответил я искренне и без попыток слукавить. – И именно поэтому мне сложно нормально объяснить то, что я хочу до тебя донести. Я не сомневаюсь в том, что чувствую. Это не попытка от тебя отдалиться, как это и не приступ внезапного раскаяния. И если бы ответ на вопрос зависел от того, чего хочу я сам, то и этого разговора бы не было.

– Это звучит очень… – Эльза покрутила в воздухе пальчиком, – неопределённо, Лекс. Тогда от чего этот ответ зависит, если не от тебя?

Ответил я не сразу, уделив несколько секунд последнему акту саморефлексии. Зачем? Не знаю. Но я вновь прокрутил в голове всё то, что до сих пор мешало мне принять своё место в новом мире.

Мне, Лександру Лазарю, восемнадцать лет. И одновременно с тем – намного больше. Тело регулярно напоминало об этой цифре самыми разными способами, отзываясь на близость Эльзы быстрее, чем мне порой того бы хотелось. Отдельные мысли казались исключительно разумными и логичными, а внезапные порывы обуздать было возможно, но делать этого не хотелось. Абсолютно всё происходящее неуклонно и планомерно доказывало мне, что десятилетия жизненного опыта не дают стопроцентного иммунитета от такой банальной вещи, как физиология.

Но хорош бы я был, если бы сказал, что мне не под силу контролировать желания тела: магия требовала самоконтроля, пусть и применяющегося в таком ключе.

Проблема, собственно говоря, заключалась в другом: во мне как в личности.

Я знал себя. Знал, насколько легко могу стать ведущим, всем остальным принудительно и безальтернативно оставив роли ведомых. Создать вокруг себя ощущение уверенности и безопасности, просто действуя без колебаний, руководствуясь опытом и опираясь на личную силу, было непозволительно просто.

Почему? Потому что люди вокруг меня прожили куда более короткие жизни.

Даже Альберт Лазарь – и тот годился мне если не во внуки, то в сыновья, чего уж говорить о ровесниках этого тела? И способа уйти в лигу уровнем повыше для меня не существовало, или тропки, туда ведущие, выглядели слишком уж заковыристыми и ненадёжными. Не говоря уже о том, что для этой самой «высшей лиги» я по местным меркам был слепцом, которому предстояло узнать слишком многое прежде, чем твёрдо встать на ноги без опасения споткнуться на ровном месте.

– От тебя, Эльза. Ответ зависит от тебя, – девушка открыла глаза так широко и так удивлённо, что я поторопился дать ей хоть какие‑то объяснения. – Я знаю, чего хочу сам. По крайней мере, настолько, насколько человек вообще может быть уверен в такого рода вещах. Но я не хочу, чтобы моя уверенность автоматически становилась твоей только потому, что я задаю направление. Понимаешь?

Эльза ответила не сразу, глядя на меня с подозрением и так, что даже я успел придумать с десяток вариантов того, как именно и в каких выражениях от меня потребуют перестать выражаться загадками и начать говорить человеческим языком.

Но девушка и здесь смогла меня удивить:

– Лекс… – она чуть приоткрыла рот, выдохнула – и только тогда продолжила: – Ты сейчас пытаешься очень вежливо и обтекаемо сказать мне, что мне нужно время?

– Я пытаюсь ничего не решать за тебя. Это немного другое.

– Нет, Лекс. Это почти то же самое, только сказанное таким образом, чтобы на это было сложно нормально обидеться.

Я демонстративно развёл руками:

– Раз ты так говоришь, то формулировку я подобрал более чем удачную…

– Лександр!

На моё лицо невольно вылезла улыбка, а Эльза издала звук столь возмущённый, что в нём сложно было опознать желание приложить меня чем‑то тяжёлым или просто рассмеяться, избавившись тем самым от неловкости самой ситуации. Но в итоге девушка не сделала ни того, ни другого.

Лишь потянула меня вперёд, огибая фонтан и выходя на тропинку, ведущую в тупик – к одному из крайних постов охраны. Сам фонтан быстро остался позади, и только тогда Эльза сбавила темп.

– Знаешь, – наконец выдохнула Эльза, задрав голову в стремлении поймать мой взгляд, – сначала я хотела сказать, что ты всё без меры усложняешь. Потому что всё то, что ты сказал… оно как бы вообще не важно, тебе не кажется? Мне хорошо с тобой, тебе, я надеюсь, хорошо со мной. Никто никого не принуждает и ничего никому не запрещает, а в академии добрая половина студентов ведёт себя куда как… свободнее, чем мы. И если Белль решила вдруг примерить на себя роль моей матушки, то это проблема Белль и только её. Мы не обязаны её слушать или перед ней отчитываться…

Девушка замолчала на несколько секунд, явно подбирая слова. В отличие от меня, она едва ли прокручивала в голове варианты этого разговора, репетируя речи на разные случаи.

– Это было сначала, Лекс. А потом я поняла, что тебя, кажется, беспокоит не только это. Не знаю, что, и спрашивать даже не буду. Но скажу, что я тоже не хочу, чтобы всё происходило слишком быстро, – я чуть приподнял бровь, искренне удивившись. Но Эльза, видно, увидела в этом что‑то своё, поспешно продолжив: – И это не потому, что сомневаюсь! И ничего не говори. Ты уже выдал свой монолог, дай теперь и мне объяснить. Просто слушай.

Я глубоко кивнул, не проронив ни слова, что девушку более, чем устроило.

– Во‑первых, – начала она, – Белль стоит успокоиться. И мне бы хотелось, чтобы она перестала порой бросать на меня свои предостерегающе‑сочувствующие взгляды. Во‑вторых, чем меньше поводов для обсуждений мы даём окружающим, тем меньше времени они будут тратить на нас, и тем больше – на кого‑то ещё. А это полезно для тебя в первую очередь, Лекс. Ты и так приковываешь к себе очень много внимания.

«И подставляю тебя под удар, о чём ты, конечно же, никогда не скажешь вслух».

– И, в‑третьих… – Эльза как‑то резко изменила тон на осторожный и неуверенный. – Я не хочу, чтобы твоя семья решила, будто я… тороплюсь по какой‑то другой причине. Я уже говорила, что обо мне шепчутся, но тогда это меня почти не волновало. Теперь же…

– Эльза…

– Дай договорить, Лекс, – она остановилась, развернулась и смешно задрала голову, глядя на меня большими, почти чёрными глазами, так резко контрастирующими с огненным цветом её густых кудрей. – Я понимаю, что это может звучать для тебя глупо. Но ты Лазарь. Не просто аристократ, а сын графа, пусть и не наследник. Семья из Первой Сотни, промышленность, состояние, статус. А я появилась рядом с тобой буквально через несколько дней после поступления. Мы начали постоянно проводить время вместе, а сейчас…

– А сейчас? – что‑то мне подсказывало, что Эльза хотела озвучить это сама, а не услышать подтверждение собственных опасений из моих уст.

– Ты прекрасно понимаешь, что, – бурнула девушка, на щеках которой проступил лёгкий румянец. – Со стороны можно решить, будто я увидела очень выгодную партию, решила не терять время и воспользовалась шансом.

– Никто так не думает, – отрезал я, качнув головой… и отчётливо осознав, что правда на этот счёт мне неизвестна.

Мнение отца я мог спрогнозировать лишь примерно. Мнение матери – вообще не мог. Родерик, возможно, не придавал «студенческим» отношениям такого значения, какое им придавали окружающие, а про остальных членов семьи информации у меня было ещё меньше, чем об Элеоноре Лазарь.