Из‑за стола мы поднялись через десять минут, закончив с едой и дав ей осесть в желудках.

И уже тогда я, подав руку Эльзе, заметил, как прищурилась Белль. Короткий, внимательный, предупреждающе‑напоминающий взгляд не заметил никто кроме меня, а спустя миг блондинка, ни на йоту не изменившись в лице, вернулась к разговору с Громовым.

На улицу мы вышли, минуя встречный поток вечно голодных студентов, измотанных за день и оттого особенно упорных в вопросе поиска пищи. Охрана и гвардейцы на постах пропустили нас без вопросов, но у самого выхода я мельком обменялся едва заметными кивками с Родериком. Он там дежурил и, ожидаемо, оставить пост не мог, как не мог и переброситься фразой‑другой: с этим у гвардии было особенно строго. А так как я это знал, то и подставлять старшего брата не стал.

«Удивительно. Который день уже пошёл с момента размещения гвардии, а с Родериком мы пересеклись вот так впервые. Был ли он задействован где‑то ещё?..» – последняя мысль, впрочем, улетучилась, стоило только нам с Эльзой выйти на свежий воздух.

Вечер оказался на удивление приятным. Тепло уходящего за горизонт солнца ещё держалось в камне стен и мощёных дорожек, но сам воздух уже успел остыть достаточно, чтобы ветерок приятно обдувал, а не вызывал желание ослабить ворот рубашки. Над корпусами Первой Академии медленно сгущались сумерки, а по территории растекались студенты, или уже поужинавшие, или решившие удовлетвориться столовыми при общежитиях.

И если сначала я по привычке повёл девушку по центральной аллее, туда, где основные «транспортные артерии» сего учебного заведения сходились в одну точку, то спустя пару минут понял, что именно сегодня подобный маршрут будет не совсем к месту. Как ни крути, а щепетильные темы стоило обсуждать хотя бы там, где людей не так много.

«А тема отношений аристократов – она именно такая, чтоб их прокляло и не сразу отпустило».

За месяц я успел достаточно погрузиться в местные реалии, чтобы сносно ориентироваться в происходящем без подсказок окружающих или слепой импровизации. Правила Первой Империи местами казались до смешного архаичными, местами – неожиданно разумными, но в отношении ухаживания «старшей аристократии» звучали конкретно, однозначно и так, что иначе и не растолкуешь.

Частые совместные прогулки и регулярные уединения, прикосновения, объятия и всё то, что уже давно перестало быть чем‑то новым для нас с Эльзой, допустимым считалось уж никак не в первый месяц близкого знакомства.

В идеале – тогда, когда обе семьи продемонстрировали друг другу намерения. А ещё лучше – после хотя бы наметившейся помолвки.

«С точки зрения старой аристократии мы тут учиняем сплошной скандал. Но с точки зрения Академии…».

Первая Академия по праву считалась маленьким государством внутри государства, если рассматривать её с точки зрения правил, традиций и устоев. Студенты жили здесь без родительского надзора годами. Заводили романы, расставались, мирились, с нормами приличия совершали самые разные непотребства и вообще порой творили вещи, которые вне этих стен закончились бы невероятным скандалом с серьёзными последствиями.

Не знал об этом только ленивый, ибо аристократы в стенах Первой Академии учились, росли и ошибались поколение за поколением. Но негласный принцип гласил, что пока происходящее не переходило определённых границ, не освещалось публично и оставалось в границах альма‑матер, взрослые смотрели на это сквозь пальцы.

Традиция была очень удобной в том смысле, что проконтролировать юных аристократов, не обделённых умом, деньгами и изобретательностью, было практически невозможно. В Академии или даже в академиях, если учитывать существование аналогичных учебных заведений, молодёжь могла перебеситься и крепко встать на ноги, не опозорившись в процессе на всю империю.

– Лекс? – Эльза легонько толкнула меня плечом. – Ты снова смотришь на меня так, словно собираешься сообщить о чём‑то нехорошем. Если это последствия твоего разговора с профессором Ковалем, то предупреждаю сразу: я не буду помогать тебе с подготовкой к урокам, даже не надейся.

Я хмыкнул, качнув головой и чуть замедлившись:

– Коваль тут ни при чём. Просто подумал, что нам стоит кое‑что обсудить. И прежде, чем ты начнёшь строить свои версии, скажу сразу – ничего плохого, Эльза.

Девушка в ответ на мои слова нахмурилась.

– Именно твоя последняя фраза и заставляет меня «строить свои версии», Лекс. Так исторически сложилось, что когда человек начинает разговор с заверений о том, что всё хорошо и ничего плохого не произошло, дальше обычно выясняется обратное.

– Замечание… – я чуть улыбнулся, – справедливое. Тогда попробую иначе. У меня в последнюю неделю появилось подозрение, что мы с тобой немного… увлеклись.

Эльза плавно остановилась, вынудив меня затормозить и развернуться к ней лицом. И первым, что я увидел, был подозрительный прищур больших тёмных глаз.

– Увлеклись чем, Лександр?

«Вот поэтому подобные разговоры я никогда не любил. Как, пожалуй, и любой мужчина. Или даже любой человек…».

– Друг другом, – молчал я не дольше секунды, и ответил сразу. – В хорошем смысле, Эльза. Не смотри так. Я не собираюсь внезапно сообщать, что совершил чудовищную ошибку и собираюсь немедленно уйти в монастырь. Даже близко нет.

Напряжение с лица девушки не ушло, но стало чуть менее выраженным.

– Тебя бы оттуда выгнали спустя неделю, знаешь? – Эльза вскинула бровь, перед этим с трудом удержавшись от традиционного фырка. – Продолжай, Лекс. Я слушаю, и обещаю не бросаться ничем тяжёлым.

Хотелось бы мне ответить шуткой, но тон рыжеволосой аристократки не давал мне такой возможности. Вопрос следовало закрыть как можно быстрее, хотя бы из уважения к её чувствам и здоровым опасениям на этот счёт.

– Мы знакомы чуть больше месяца, а со стороны уже наверняка выглядим так, словно несколько промежуточных стадий ухаживания решили списать за ненадобностью и просто вычеркнуть…

Эльза мазнула острым язычком по верхней губе, прищурилась и перебила меня на полуслове:

– С тобой поговорила Белль. Определённо, Белль.

– Поговорила, – отрицать очевидное я не стал. – На правах твоей подруги и, как она подчеркнула отдельно, моей тоже. Очень вежливо, между прочим. Без обвинений и с единственным посылом – мы двигаемся быстрее, чем принято даже в академии.

– Пф‑ф, – Эльза демонстративно закатила глаза и тихо простонала: – Я её когда‑нибудь придушу её же любимым шарфиком. Она ведь наверняка сидела напротив тебя с тем самым выражением лица, когда она будто бы не вмешивается в чужие дела, а предупреждает партнёра о нарушении договора…

– Почти, – я развёл руками. – Но она заметно нервничала при этом. Ты её подруга, Эльза. Она не хотела сделать тебе хуже, и, полагаю, понимала, что лезет туда, куда обычно лезть не стоит. Я бы даже сказал, что Белль долго выбирала между двумя неприятными вариантами, и в итоге предпочла тот, который сулил меньше проблем на дистанции…

– Это на неё очень похоже, – вздохнула девушка, сложив руки под грудью. – Идём, Лекс, а то встали посреди дорожки…

Эльза потянулась ко мне, и я взял её под руку – совершенно естественно и без задней мысли. Мы двинулись дальше, постепенно удаляясь от аллеи. Теперь единственными, кто мелькал вокруг, были редкие двойки патрульных, перемещающихся по тропам, для студентов и преподавателей закрытым.

– Лекс. Если бы ты считал её слова глупостью, то сейчас мы бы обсуждали, насколько порой Белль бывает приставучей и формальной. Но мы шагаем тут с таким видом, словно решаем по меньшей мере судьбу государства.

– Потому что я не считаю её слова глупостью, Эльза. Формально она права во всём. Мы действительно позволяем себе больше, чем принято.

– Но мы в академии, где подобным образом себя ведёт добрая половина студентов. Стоит ли мне приводить в пример саму Белль и Диму? Или Виктора с Мариэллой?..

– Ты уже это сделала, – я чуть улыбнулся. Мы вышли на площадку с тихо журчащим фонтаном, который последний ремонт видел пару поколений назад, но в том и была его прелесть.