Густо краснея и бормоча что-то невразумительное, Сивер позволил ей вытащить себя в центр комнаты. Танец оказался быстрым, с множеством поворотов и ритмичных шагов. Рикса кружилась с воодушевлением и вела неловкого партнёра, не обращая внимания на его сбивчивый шаг.
Насмотревшись на них, Рут тоже решила попробовать и подскочила к Тоду, требуя составить ей партию. Она не знала, что проще сдвинуть Тригорье, чем заставить его потанцевать. Он попытался ускользнуть. Но Рут успела остановить беглеца, ухватившись за корешок книги в его в руке.
Книга выскользнула на пол и раскрылась. Из неё на волю, будто зелёная бабочка, выпорхнула закладка. Тод немедля подхватил её — бережно, как живую — и снова спрятал меж страниц, пока никто не заметил.
Но Оин увидел. И узнал аккуратно сложенную бумажную фигурку посланника. Рэйна — тоже. Она ведь сама сделала её. Так вот кому та предназначалась. Тоду.
Оина словно ткнули тупым копьём под рёбра, когда он увидел, как смущение проступает на лице Рэйны. И как Тод, выпрямившись, без единого слова исчезает в холле, будто его вытолкнуло собственное смятение.
Рут уже потеряла интерес к нему и принялась донимать Эйка, сипло приглашая его на танец, словно вызывая на дуэль. Мальчишке польстило внимание. Он с готовностью вскочил, но вместо танцев принялся кривляться. От их шумных возгласов и звонкой мелодии у Оина разболелась голова.
Он потёр лицо ладонью, чувствуя, как наваливается скопившаяся за неделю усталость. Поднялся и двинулся в сторону кухни.
— Куда собрался, Заклинатель? — Дэйзи подловила его в коридоре на выходе из приёмной. Она как раз возвращалась из кухни с наполненным бокалом на тонкой ножке. — Не смотри так — это взвар. Все стаканы в мойке.
— Я как раз собирался помыть парочку.
Она склонила голову, пристально изучая его лицо.
— Тебя что-то беспокоит?
— Дай-ка подумать, — деланно прикинул Оин. — Может, то, что на ближайшие сто лет я повязан обременительным долгом?
— Так уж на сто лет! — Дэйзи передразнила его обречённый тон. — Не помню, чтобы раньше ты заглядывал так далеко в будущее. Ведь, если мне не изменяет память: «жизнь — это сегодня, а завтра позаботится о себе само». Или как там было?
Она уделала Оина его же цитатой.
— Тебе не обязательно помнить все мои промахи.
Дэйзи растянула губы в лукавой улыбке:
— Когда-то ты действительно так думал.
— Теперь всё иначе.
— Ладно, признаю — ты повзрослел, — она утешающе погладила его по плечу. — Хотя ума так и не прибавилось. Ещё годик под опекой тебе точно не повредит. А там глядишь всё устаканится. Найдёшь себя. Вырастешь в должности. Станешь завидным женихом.
— Это точно взвар? — он принюхался к её стакану.
Дэйзи рассмеялась. Она казалась такой лёгкой, и в этом было что-то целительное. Оин вдруг ощутил, как его тоска становится переносимой.
— Хотел сказать кое-что, по поводу твоего ардагарца.
Дэйзи переложила бокал из одной руки в другую, в миг делаясь собранной.
— Если ты собираешься напомнить мне, что он из клана сильных породистых мару, а я всего лишь…
— Нет, нет…
— …лишь Пустая, — с нажимом продолжала она, — то можешь не беспокоиться. Я прекрасно осознаю своё место.
— Я бы никогда… Ты же знаешь.
— Знаю, — она выдохнула, опустив плечи. — Прости, мне просто требовалось проговорить это вслух. Я не наивная, Оин. И не тешу себя иллюзиями. Просто наслаждаюсь моментом. И всё.
Оина кольнула её горечь. Он думал, что она уже давно не воспринимает своё отличие от прочих мару так остро. Но он промолчал, зная, что Дэйзи не терпит утешений. Она сочла бы их за жалость.
— Я не посмел бы соваться к тебе с советами, — сказал он.
— Что тогда?
— Хотел сказать только, как буду рад, если этот человек окажется по-настоящему достоин тебя, — признался он. — И раз зашёл такой разговор, я бы добавил: если твой Эйден обидит тебя, то я натравлю на него всё семейное древо названных Спритов.
Он кивнул в сторону приёмной, где чуть не разразилась драка, когда Эйк и Рут не смогли поделить дудочку. Дэйзи расслабленно улыбнулась.
— Только если это сказано на правах брата, — добавила она.
Оин понял: она подводит черту между ними. Это хорошо, — подумал он и согласился. Тогда Дэйзи чмокнула его в щёку и оставила, чтобы присоединиться к остальным, разнимать спор.
Оин остался стоять, ощущая, что его любовь к ней всё ещё теплится, но тихим и ровным светом.
Ночью, когда дом, наконец, стих, ему, как всегда, не спалось.
Он обошёл коридоры, проверил, в порядке ли охранные печати. Духота первого жаркого дня ещё не проникла в дом, унесённая ветром, шумно будоражащим листву вокруг дома.
После, улёгшись на диван, Оин долго прислушивался к себе, пытаясь различить среди усталости теневую тягу, но её не было. Даже промелькнувшие мысли о матери, не вызвали в нём ничего, кроме глухой печали. Без злости. Без красных вспышек.
Когда Оин окончательно понял, что сон не придёт, он поднялся, чтобы порыться в ящике комода и выудить оттуда стопку открыток. Он так часто перечитывал их в детстве, что помнил наизусть каждую строчку. Вглядывался подолгу в острый почерк, пытаясь представить, что отец где-то там, далеко, но всё ещё думает о нём. Что разлука — лишь временная неприятность. Сейчас он жалел, что был столь усерден в фантазиях. Лучше бы он так же хорошо запоминал ключи.
Оказавшись на кухне, Оин не стал тревожить свет в лампах. Хватило и того, что проливался внутрь от уличных фонарей.
Он подошёл прямиком к плите, швырнул на неё открытки, пробудил греющую печать и застыл, наблюдая, как потёртая временем бумага на глазах темнеет и скручивается от жара. С удовлетворением отмечая, что в нём не осталось ни капли сентиментальности к этой части прошлого.
В кухню бесшумно вошли.
Ему не пришлось оборачиваться, чтобы понять — это Рэйна. Её присутствие всегда сопровождала тихая, тонкая рябь, пробегающая по его коже от плеч до затылка, как от предчувствия близкой грозы. Первое время такая реакция раздражала его, отзываясь тревогой. Он списывал это на собственную осторожность, но внутренний голос подсказывал, что в этом нет угрозы. Что-то другое. Словно… узнавание чего-то забытого.
— Крадёшься как зарница, — сказал он.
— Во мне кровь Тихих Бурь, — напомнила она.
— Точно. Твоя мать ведь из Медногорья.
Он почувствовал, как Рэйна подходит ближе.
— Тоже не спится? — спросила она и, видимо, глянула на плиту: — Что ты делаешь?
— Почти закончил.
Оину не хотелось объясняться, чтобы не выглядеть ещё большим слабаком перед ней, чем он уже успел себя выставить. Поэтому он молча смёл пепел жёсткой щёткой в нишу за плитой и собрался освободить пространство.
Но Рэйна перегородила ему путь к дверям, встав почти вплотную к нему, и настойчиво заглянула в глаза:
— Так и продолжишь избегать меня? — голос её прозвучал как тихая вода.
— Думал, продержусь до твоего отъезда, — бросил он в шутку. — Как видишь… не вышло.
Она не сочла сказанное за грубость. Но и не ответила. Казалось, её мысли на мгновение потерялись, пока она пыталась рассмотреть что-то в его лице. Оин отвёл взгляд и отступил к столешнице, чтобы упереться в неё спиной и рукой.
— Это что, всё из-за того разговора на крыльце? — снова спросила Рэйна. — Думаешь, зря открылся мне?
Он поморщился, готовый умолять, чтобы она не вспоминала так прямо о моменте его стыдной уязвимости.
— А я вот рада, что мы поговорили, — призналась она, будто оспаривая его не озвученные опасения. — Теперь мне гораздо понятнее, почему ты такой.
Какой?
Она оставила вопрос в его глазах без ответа и отвернулась, чтобы налить себе воды.
Оин уставился в тёмный дверной проём, слушая, как край кувшина тихо звякает о стекло. В приятном полумраке кухни, хранившей остывшие ароматы выпечки и трав, он почувствовал, как тиски стыда отпускают его. Ещё Оин заметил, но не хотел признаваться себе, что после разговора о матери, в его груди будто ослаб многолетний тугой узел.
