После бани, распаренные и размякшие, солдаты высыпали во двор. Морозный воздух обжимал разгоряченную кожу, и от тел валил пар. Кто-то, не удержавшись, повалялся в снегу, что еще оставался в тенистых углах, — визжа и хохоча, как мальчишка. Другие, накинув шинели прямо на голое тело, потянулись к кострам, где уже ждал горячий взвар и нехитрая закуска.

Дмитрий, одевшись и накинув бурку, направился к обозной телеге Глафиры. Ему хотелось проведать Айшат — за эти дни она стала для него чем-то вроде якоря, что удерживал на плаву в самые темные минуты.

У телеги было тихо. Сама Глафира восседала на бочонке и лущила семечки, сплевывая шелуху прямо на снег. Айшат сидела рядом, закутанная в тулупчик; на ее темных волосах был повязан персидский платочек, уже успевший слегка потемнеть от кострового дыма и сырости. Чеченка сосредоточенно вырезала что-то ножом из деревяшки — Глафира раздобыла ей где-то старый, затупившийся складень.

— Здравствуй, — сказал Дмитрий, опускаясь рядом на корточки.

Айшат подняла голову и, увидев его, улыбнулась.

— Здравствуй, — ответила она по-русски, певуче растягивая гласные и слишком четко, с придыханием выговаривая согласные звуки. — Я учусь. Глафира учит.

— Вижу, — кивнул Дмитрий. — Что вырезаешь?

— Лошадь, — она показала деревяшку, в которой уже угадывались очертания животного. — Только у нее пока нет хвоста. И головы. И ног. Но будет.

— Обязательно будет, — серьезно согласился Дмитрий.

Глафира, глядя на них, хмыкнула:

— Девка у тебя способная, майор. Все на лету схватывает. И по-русски уже болтает, и ножом орудует. Только вот… — она замялась, — боится по ночам. Снится ей что-то. Плачет, а не просыпается.

Дмитрий перевел взгляд на Айшат. Та снова уткнулась в свою деревяшку, делая вид, что не слышит.

— Это пройдет, — сказал он негромко. — Со временем все проходит.

— Не все, — вздохнула Глафира. — Но ты прав, майор. Нечего ее тревожить. Пусть режет свою лошадь.

Дмитрий посидел еще немного, глядя, как Айшат сосредоточенно ковыряет деревяшку, высунув кончик языка от усердия. Потом поднялся и пошел прочь.

В казарме, куда майор заглянул перед сном, было на удивление тихо. Солдаты, разморенные баней и сытным ужином от Михеича, мирно лежали на нарах — кто спал, кто просто глядел в потолок. В углу, у раскаленной печки, сидел Тимоша. Он был один, как и всегда в эти дни. Одиноко сжавшись и подобрав худые ноги к груди, мальчишка уложил тонкие пальцы на колени. Его лицо и шея, еще багровые и теплые после парной, дышали мягким банным жаром, но что-то в его повадке изменилось.

Плечи Тимоши больше не казались такими согбенными, словно невидимая, удушливая тяжесть чуть отпустила мальчишку, давая наконец вздохнуть. Пальцы его, хоть и изгрызенные до мяса, больше не колотились в исступлении, а лишь едва заметно, спокойно подрагивали, будто эхо пережитого кошмара постепенно уходило куда-то вглубь.

Дмитрий бесшумно шагнул ближе, заглядывая ему в лицо. Тимоша поднял голову, посмотрев на майора снизу вверх, и Дмитрий заметил, как в этих голубых глазах, все еще запавших и обведенных темными кругами бессонницы, живо и трепетно дрожат колыхающиеся красные отсветы от приоткрытой дверцы печки. И именно в этом теплом, пляшущем отблеске огня уже не было той прежней мертвенной, стеклянной пустоты, что так пугала других. Огонек печи словно растопил сковавший Тимошу лед, и в глубине его зрачков теперь тихо теплилась жизнь — слабая, робкая, но настоящая, живая жизнь.

Дмитрий ничего не сказал ему — только кивнул, коротко и скупо. Тимоша ответил ему таким же тихим кивком, и майор вышел из казармы.

Ночь была ясной, великой и холодной. Звезды горели над горами, как бесчисленные лампады в древнем храме, и тонкий серп месяца висел в черном небе, заливая крепость призрачным серебристым светом. Земля, омытая недавними дождями, словно очистилась от скверны и крови, затихая в божественном покое. Дмитрий постоял немного, глядя на эти звезды, на эти вековые горы, на эти каменные стены, что видели столько смертей и теперь молчали, погруженные в вечность. Потом, плотнее запахнув бурку, он медленно зашагал в офицерский флигель.

—

Утро, когда Дмитрию Николаевичу Волкову-Апостолу вручали орден, выдалось серым и промозглым — из тех, что на Кавказе случаются на исходе глухих февральских недель. С неба сеялась мелкая, почти невесомая морось, и она оседала на папахах, бурках, мундирах, на оружейной стали, покрывая все тонким, влажным налетом. Гарнизон крепости Грозной выстроили на плацу — всех, кто мог стоять на ногах. Даже раненые из лазарета, те, что уже начали ходить, выползли во двор и теперь стояли, опираясь на костыли и плечи товарищей, чтобы увидеть, как их Батьке надевают на шею заслуженную награду.

Комендант Берендеев, при полном параде, зачитал приказ — казенные, сухие слова о мужестве и доблести, о верности Отечеству, о том, что его высокопревосходительство генерал Ермолов лично ходатайствовал перед государем. Дмитрий стоял перед строем, выпрямив спину, и слушал этот поток казенного красноречия с тем же выражением лица, с каким слушал доклады о потерях, — спокойно, бесстрастно, не пропуская мимо ушей ни слова, но и не придавая им особого значения. Он знал цену этим словам. Знал, что за ними стоит. Знал, что ни один орден, ни одна лента, ни один парадный рапорт не вернет к жизни тех, кто остался лежать в безымянных ямах под аулом Автуры, под Дади-Юртом, под десятками других аулов, названия которых он уже начинал забывать.

Берендеев, закончив чтение, шагнул вперед и повязал на шею Дмитрия орден Святой Анны второй степени — золотой крест с красной финифтью, сиявший на узкой Аннинской ленте. Строй грянул троекратное «ура», и это «ура», подхваченное стенами крепости, прокатилось над горами и затихло где-то в ущельях.

— Поздравляю, майор, — произнес Берендеев, пожимая ему руку. — Заслужили.

— Благодарю, — ответил Дмитрий.

Больше он ничего не сказал. Да и что тут было говорить? Он смотрел на этот золотой крест, на эту красную эмаль, на эту узкую ленту — и думал о том, что золотой крест Святого Владимира четвертой степени с бантом, полученный им год назад, лежит на дне вещевого мешка, завернутый в промасленную тряпицу. Эту награду ему пожаловали вместе с чином капитана, когда егеря захлебывались кровью в чеченских лесах.

Проконсул Кавказа, генерал от инфантерии Ермолов, обладал в Корпусе поистине царской, неограниченной властью. В этих глухих краях он самолично, минуя долгие петербургские инстанции и министерскую волокиту, своею властной рукой утверждал чины и раздавал кресты для тех, кто выносил на своих плечах всю тяжесть бесконечных лесных экспедиций. Алексей Петрович бывал щедр на боевые награды, но Дмитрию эта щедрость, пришедшая тогда через полковой штаб, далась слишком тяжело.

Он ни разу не надел орден Святого Владимира в поле. Ни разу даже не достал. Слишком горька была память, связанная с той наградой. Слишком много крови — и своей, и чужой, — было пролито, чтобы теперь щеголять настоящим золотом на груди, как какой-нибудь штабной щеголь. На его заношенной черкеске красовались лишь узкие, выцветшие под кавказским солнцем ленточки — сам крест он прятал от грязи и чужих глаз.

В папоротниковых трущобах это полыхающее на солнце золото превратилось бы в слишком заметную, яркую мишень для чеченских штуцеров, но для Дмитрия куда важнее было иное ведение: он не желал выставлять напоказ ту страшную каторгу духа, цену которой знали лишь оставшиеся гнить под корнями буков солдаты.

Дмитрий снял орден Святой Анны, едва церемония закончилась. Сунул его в нагрудный карман бешмета под черкеской, а потом, вернувшись к себе в комнату, положил туда же, к Владимиру, — на дно мешка, подальше от глаз.

На мгновение он задержал взгляд на лежащем в масляной ветоши Владимире. Небольшой, строгий крест, покрытый темно-красной финифтью с черной каймой по краям, блеснул в полумраке каморки мертвенным золотом. К нему крепилась особая, сложенная треугольным бантом Владимирская лента — три узкие полосы, черные по краям и калено-красная посередине. Эта красная эмаль слишком сильно напоминала запекшуюся кровь в чеченских лесах год назад, за которую полковой штаб и внес его имя в ермоловские ведомости.