Прошла минута. С левого склона, откуда-то сверху, сорвался и покатился вниз небольшой камешек. Он глухо простучал по скале и затих где-то в сырой темноте теснины. Дмитрий, не поднимая головы, мысленно отметил: второй.
За валуном справа — один. На левом склоне, примерно на высоте двадцати саженей — еще один. Майор считал их по звукам. Чужие тени, затаенное дыхание, едва уловимый шорох осыпавшейся сланцевой крошки — все это складывалось в голове в четкую, ясную картину. Семеро. Он насчитал семерых. Семь стрелков, притершихся к скальным полкам. Но почему так мало? Где остальные для полноценного завала? Неужто командирское чутье подвело, неужто пропустил кого-то в этой проклятой мгле?
И вдруг майор понял. Их действительно было мало. Это был не крупный отряд, приготовивший кровавую бойню в мешке, а отборный горский дозор — семеро лучших автуринских стрелков, привыкших караулить здешние тропы и бить без промаха. Они затаились на скалах не для случайного боя, а чтобы оценить силы и увязать шаг русской пехоты. Увидев размеры колонны и артиллерийские хвосты, черкесы сообразили: с такими силами им здесь не сдюжить. Горцы могли бы открыть огонь в упор — уложить десяток солдат, посеять панику, — но сами погибли бы под ответным залпом все до единого.
И Дмитрий не сомневался — они готовы так сделать. Он слишком хорошо знал суровый, каленый норов этих людей. Прямо за этим ущельем лежал их родной аул, и они без колебаний поголовно лягут здесь, преграждая дорогу к своим домам. Стоит прозвучать первому выстрелу, и по каменному коридору покатится бешеная грозовая волна; эхо набатом ударит в горы, и в узкую теснину тут же нагрянет целая армия со всех хребтов, зажимая русскую колонну в каменный гроб. И потому Дмитрий принял решение. Единственное. Безумное, невозможное, абсолютно иррациональное — но единственно верное в эту секунду.
Дмитрий медленно, затяжным и неспешным движением повернул голову вправо. Сквозь выбившиеся из-под папахи мокрые пряди кудрявых волос он всматривался в сырую, неподвижную мглу каменного коридора, прорезая взглядом сизую дымку тумана — туда, где за сколом валуна скользнула первая тень штуцера. В тусклой белесой взвеси, запрятанный этой вечной горной сыростью, постепенно обозначался неподвижный силуэт. Майор неотрывно глядел туда, пока пелена перед глазами не истончилась окончательно, и тогда, сквозь редеющую каменистую мглу, он наконец разглядел его. Горца.
Лицо чеченского стрелка, серое от въевшейся скальной пыли и обветренное до глубоких трещин, замерло. Старый, кривой шрам рассекал щеку от самого уха до подбородка, глубоким белесым руслом врезаясь в жесткую черную бороду, и намертво стягивая кожу, приподнимая край тонкой губы, отчего правая сторона рта застыла в вечном оскале. Из-под нависших, густых черных бровей его глаза — совершенно черные, лишенные всякого блеска, — сузились в ледяном, расчетливом прищуре охотника, который уже поймал дичь на мушку. Он лежал, припав к короткому, тяжелому нарезному штуцеру, и целился прямо в грудь майора. И в то же мгновение, когда их взгляды встретились, Дмитрий, смотря на него в упор, медленно потянул углы рта вверх.
Губы его, словно чужие, раздвигались все шире и шире, обнажая прокуренные, оголившиеся до самых розоватых десен клыки — бесстыдно, напоказ, как у подыхающего волка. Но мороз шел по коже от другого. От его глаз. Зеленые, застывшие, они смотрели не мигая. Веки медленно неестественно распахивались, открывая белки, будто силой разрывая сознание майора. В этом пристальном, застывшем взгляде не было ни ярости, ни мольбы, — лишь окоченелый бесстрашный покой человека, который уже все про себя решил. Он точно стоял на эшафоте, и с какой-то извращенной, неподвижной радостью смотрел прямо в лицо своего надвигающегося небытия.
Внутри у Дмитрия все разом оледенело. Жуткий, могильный холод толчком ударил под загривок, тяжелым свинцом потек вниз по позвоночнику и намертво сковал внутренности. Сердце сделало один глухой, болезненный толчок в ребра и замерло, легкие сдавило судорогой, а в животе все скрутилось в ледяной, пустой узел. Сама жизнь в нем останавливалась, замирая в костях. И теперь Дмитрию оставалось лишь ждать, когда эта мертвая стужа заберет его целиком.
Лука, ехавший рядом, скосил глаза и замер. Есаул не понимал, что делает Дмитрий. Зачем выдает себя? Зачем провоцирует врага? Сейчас грянет выстрел, свинец пробьет эту чертову черкеску, и всему конец — конец Волку, конец майору.
Дмитрий смотрел на горца недолго — всего несколько секунд. Затем лицо его разом обмякло, сделалось страшно, деревянно спокойным. И с какой-то механической, загробной отрешенностью он отвернулся, снова уставившись прямо перед собой.
Горец смотрел на Дмитрия, и в глазах, еще мгновение назад горевших боевым азартом, что-то изменилось. Что-то дрогнуло. Наверху узнали майора. Рыжие волосы. Волчьи клыки. Бурая черкеска. Это был он. Тот самый. Ламан Борз. Горный Волк. Человек-оборотень, о котором в аулах Малой Чечни шепотом пересказывали страшные вещи. Будто его не берет ни одна пуля, будто он прошел через Дади-Юрт без единой царапины, а самого Ахмат-бека — грозного наиба этих мест — разрубил с одного маха. Этот русский был шайтаном во плоти. Его глубоко уважали и яростно ненавидели — он был для гор живым проклятием и беспощадным роком, оставившим после себя слишком много пепла и мертвецов.
Молодые, горячие джигиты втайне мечтали сойтись с ним в честном бою, чтобы испытать свою сталь о его сталь и забрать его славу. Но те, в чьи дома он принес смерть, — матерые, иссеченные шрамами волки, — жили иной, глухой и святой жаждой: подстеречь на просеке, прирезать и лично, своими руками вырвать это волчье сердце.
Горец за валуном затаил дыхание и плавно надавил на спусковой крючок, выцеливая точно в грудь, точно в сердце майора, готовясь выстрелить. Металл поддался, крючок замер в волоске от удара. Все вокруг замерло на какой-то миг, а затем чеченец медленно, с трудом, словно преодолевая сопротивление собственного тела, стал отпускать палец, возвращая спуск на место. И с такой же ледяной, тягучей неспешностью он опустил граненый ствол нарезного штуцера. А следом за ним, повинуясь безмолвному приказу, начали бесшумно сниматься с мест и остальные.
Как истинные дети этих круч, они скользили между валунами текучими, невидимыми тенями, безупречно используя каждую складку рельефа и сливаясь с каждым выступом дикого камня. Сырая, тяжелая мгла ущелья, клубившаяся на дне провала, мгновенно скрадывала их шаги и затягивала силуэты. Горцы растворялись в этой замогильной темени скрытно и ходко, уходя потайными, ведомыми только им тропами назад — успеть поднять аул и приготовить тейп к обороне.
Никто в колонне ничего не заметил. Солдаты брели, занятые своими тревогами: кто молился, кто сжимал холодное железо стволов до побелевших пальцев, а кто-то судорожно всматривался в липкую пелену тумана, тщетно процеживая взглядом нависшие склоны. Никто не видел этого немого диалога, и странной, почти мистической встречи двух миров, сошедшихся на мгновение в темном ущелье и разошедшихся, чтобы встретиться снова — уже в бою, с оружием в руках. Никто — кроме одного.
Лука Тимофеевич, ехавший слева, видел все. И его, старого казака, вдруг пробрала дрожь от страшного, внезапного осознания. Лука на Кавказе был уже много лет и не раз слышал от своих чеченских кунаков из мирных аулов жуткую примету: горцы никогда не выстрелят в человека, который смотрит им прямо в глаза и улыбается смерти. Черкесы свято чтут такое потустороннее, безумное бесстрашие, веря, что убить перешагнувшего черту — значит навлечь на свой тейп вековое проклятие.
Старый есаул никогда до этого не наблюдал подобного воочию, но сейчас, глядя на окаменевшую, прямую спину Дмитрия, он, как друг, который знал майора далеко не первый год и видел его в самых отчаянных переделках, слишком хорошо понимал, какого нечеловеческого, разрывающего жилы усилия воли стоило Дмитрию удержать себя и заставить так улыбнуться врагу, чтобы этим суеверием напрочь выжечь сам эффект внезапности ради спасения всей колонны. И от этого понимания старое, преданное сердце казака вдруг облилось тяжелой, горячей кровью, наполнившись непреклонной решимостью: что бы ни ждало их впереди, в какой бы ад ни вел их этот заговоренный человек, он, Лука Тимофеевич Гречишкин, своего Волка никогда не оставит и будет следовать за ним до самого конца.
