Поставив сковороду на плиту и разогрев в ней масло, первым делом бросила в неё мясные боллы. Пока они обжаривались, взялась за соус.

Я любила готовить. Не знаю почему. Дома чаще всего готовила именно я, потому что мать практически не появлялась, и я всячески пыталась наполнить его уютом, питаясь иллюзией семьи, которой не существовало. Я представляла, что вот сейчас она войдёт, почувствует запах домашней еды, обрадуется, обнимет и похвалит меня, какой взрослой я становлюсь, как она мной гордится. Но на деле, я выросла сама и стала той, кто я есть, только благодаря силе духа, который воспитала в себе сама. Но наивная сентиментальная девочка, ждущая маму за пустым столом и ковыряющая аппетитные блюда, всё ещё на что-то надеялась.

Как бы то ни было, кулинария меня успокаивала, я расслаблялась, пробуя новые сочетания, совершенствуя вкусы. И плевать было на самом деле, оценит это кто-то по достоинству или нет. Это было моей терапией.

Дом наполнился попсовыми треками, которые звучали один за другим, и я просто наслаждалась процессом, пританцовывая и напевая под нос, перемещалась от плиты к холодильнику и обратно. Запах томатного соуса и мяса дразнил изголодавшиеся рецепторы, и я вдруг ощутила, как мои руки начали трястись от безудержного желания поскорее попробовать своё творение. А ещё я дико захотела шоколада, или мороженного, или карамельного пудинга.

Всё это просто из-за нехватки эндорфинов.

Опрокинув спагетти, которые я с трудом откопала в завалах запариваемой лапши, на дуршлаг, я потянулась к тарелкам. Достала одну с полки, поставила её на стойку рядом с плитой и, замерев на мгновение, посмотрела на стопку тарелок.

Каким бы мудаком он ни был, как бы сильно я не была раздосадована его холодностью, мне не хотелось есть в одиночестве. Нет, я не старалась ради него, не ожидала слов благодарности или похвалы. Просто хотела, чтобы кто-то сидел напротив.

В конце концов, я жила под крышей его убежища, он предоставил мне безопасность, и мне было за что его отблагодарить. И он явно наслаждался завтраком. Поэтому…

— Раздумывала, стоит ли поделиться со мной? — я подскочила на месте от неожиданности и развернулась с тарелками в руках.

Маркус сидел с противоположной стороны острова, сложив локти на стол.

Проклятье! Его предплечья опирались на каменную столешницу, бицепсы были напряжены, а ладони казались просто огромными. В приглушённом свете ламп, свисающих над стойкой, он казался ещё более огромным, а золотистого оттенка кожа, крепко обтягивающая мышцы, буквально сияла.

Как долго он сидит здесь?

Я сглотнула.

И мне нечего было ему предъявить. Он был в майке. Второй раз отговорка о голых людях за столом не прокатит. Фактически он был одет. И кого волнует, что этот вид одежды не спасал положение?

Маркус ухмыльнулся.

Окей, я смогу преодолеть это.

Сделав решительный шаг в сторону острова, я постаралась вдохнуть как можно бесшумнее. Молча поставила блюда на стол, вернулась за приборами и снова ощутила этот противный спазм внизу живота.

От неожиданности и боли захотелось застонать, но закусив губы, я зажмурилась и сжала вилки в ладони.

Выдохнув, вернулась к столу, разложила приборы и вскарабкалась на стул. Я предпочитала не смотреть на брюнета, потому что от одних только картинок в голове у меня кусок в горло не пролазил. Я слышала, как он молча взял вилку и принялся накалывать еду, клацая зубцами по тарелке. Я сделала то же самое.

Несколько минут мы ели в тишине, но я чувствовала странный жар, охвативший моё лицо от ощущения, будто он меня разглядывает. Мне не хватало решимости, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Должен признать, это довольно неплохо, — глубокий голос парня нарушил тишину.

Я просто кивнула.

— Не хочешь поговорить со мной? — продолжил Маркус.

— О чём? — как можно безразличнее ответила я, не отрывая глаз от тарелки.

— Ну не знаю… — протянул брюнет, игривым тоном, — разве тебе нечего сказать или спросить?

Я пожала плечами.

— Не особо.

— А мне кажется, тебя тревожит куча мыслей. Например, те, из-за которых ты предпочитаешь не смотреть на меня, — он явно веселился.

Нихрена подобного. Я не дам тебе повод поиздеваться надо мной.

Набравшись смелости, я подняла голову, гордо задрав подбородок.

— Я не избегаю возможностей посмотреть на тебя, — я смотрела прямо в глаза, игнорируя всё, что могло спровоцировать нежелательные реакции непослушного тела.

— Странно. Мне показалось иначе, — мягко возразил Маркус и втянул длинную спагетти, причмокивая и ухмыляясь.

— Тебе показалось, — я демонстративно вскинула бровь, и мой взгляд невольно проследил за его рукой.

Маркус улыбнулся, коснулся большим пальцем уголка губ, стёр каплю томатного соуса и облизнул палец.

Да какого хрена, Хэйли?! Ты ненормальная? Что с твоей головой не так?

Схватив вилку, я вернула взгляд к своей тарелке и, не рассчитав траекторию, промахнулась мимо мясного шарика и вместо того, чтобы наколоть его на вилку, шлёпнула по нему так, что он пулей вылетел из моей тарелки и врезался в плечо, затем скатился по груди, через бёдра и упал на пол.

Я закрыла глаза, пытаясь даже не думать о том, как глупо я выглядела. По моей щеке медленно стекал томатный соус, и я точно знала, что сейчас моё лицо слилось с его цветом.

И, чтоб он провалился, но я расслышала, как Маркус сотрясается от смеха.

Не говоря ни слова и не глядя на него, я медленно развернулась, сползла со стула и как можно спокойнее направилась в сторону ванной.

— Бэмби, да ладно! Всё не так плохо, — голос Маркуса прозвучал неестественно спокойно, но я расслышала весёлые нотки.

Уверена, что никогда в жизни не чувствовала себя более нелепо, чем сейчас.

Войдя в ванную, тихо закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Моё лицо исказилось в немом вопле, кулаки сжались так, что ногти вонзились в ладони, а пятки заколотили по кафельному полу.

Ну за что мне всё это? Разве мало было снисходительных смешков? Нет же! Нужно было опозориться по полной программе! Наверняка я повеселила его на славу. Вот это шоу!

Живот скрутило от досады, и из груди вырвался стон, сопроводившийся жалобным всхлипом. Прижав ладонь к животу, я не выдержала, закрыла глаза, сползла на пол и расплакалась так, будто долгое время сдерживала плотину из грусти, обиды и отчаяния.

Наплевать! Наплевать, что он мог услышать, как я рыдаю. С меня хватит. Я устала. У меня больше не было сил держать себя в руках.

Я была разбита и уже просто не могла остановиться. Моё тело сотрясалось, каждая клеточка гудела от напряжения и боли, и я не сразу осознала, что произошло с моим телом.

Убрав ладони от лица и открыв глаза, я провела рукой по внутренней стороне бедра и почувствовала липкую влагу.

И рассмеялась. Рассмеялась так громко, что пришлось зажать рот ладонью.

ПМС! Грёбаные взбесившиеся гормоны довели тебя до истерики, Хэйли!

Я плакала и смеялась одновременно. Заливалась, и это невозможно было остановить. В какой-то момент я начала задыхаться от нехватки воздуха, вызванного спазмом лёгких, и откинулась на дверь, упёрлась ладонями в пол и попыталась дышать.

Как он там учил? Вдох — выдох? Дыши медленнее? Смотри на меня?

Я закрыла глаза и представила его прямо перед собой. Его тёмные глаза, смотрящие на меня, его тёплые ладони, удерживающие мои, и уверенный голос. Тогда я видела только темноту, окружавшую нас, и почти чёрные глаза. Сейчас я представляла картину более яркой: его тёмно-каштановые волосы, спадающие на лоб, вишнёвые губы, диктующие каждое действие, и пронзительный взгляд, словно гипнотизирующий, заставляющий довериться ему.

С каждым вдохом я становилась спокойнее.

Когда истерика отступила, я ещё какое-то время посидела на полу, затем поднялась и начала раздеваться. Стянув форму и бельё, включила холодную воду и принялась смывать томатную пасту и кровь. Выпустив все эмоции наружу, я вдруг почувствовала себя опустошённой. Будто робот. Двигалась по ванной на автомате, складывала вещи в корзину для белья, включала воду в душевой, отмывала тело и пряди волос от последствий своего конфуза.