Выругавшись, я зашагал в обход дома, но даже прежде чем успел зайти во двор, почувствовал едва уловимую стылость текшей в сторону озера магической энергии. А еще — легкое дрожание грани, отделявшей реальный мир от свертка.

Теперь понятно, почему колдун свой выбор именно на этом доме остановил. Предусмотрительный.

Хмыкнув, я прошелся по двору и возле углового подъезда наткнулся на битую "мазду" с мигавшим за треснувшим лобовым стеклом огонечком. Оглядевшись по сторонам — никого, — стянул со спины рюкзак и со всего маху приложился ботинком по колесу.

Сигнализация заголосила на редкость пронзительно, и, не став дожидаться встревоженного хозяина рядом с автомобилем, я поднялся на крыльцо и встал за бетонной стенкой, отгораживавшей входную дверь от помещения мусоропровода. Заранее расстегнул рюкзак, нашарил обрез, взвел курки.

Сейчас прибежит, никуда не денется. Не станет машину без присмотра оставлять.

Так и вышло: вскоре хлопнула железная дверь, пиликнул брелок и сразу смолк вой сирены.

Прикрывая обрез рюкзаком, я вышел из-за стенки и спросил:

— Михаил Числов?

Парень обернулся и с удивлением посмотрел на меня.

— Вы кто? — поинтересовался он.

И хоть фотография на телефоне совпадала с оригиналом на все сто, я предпочел исключить малейшую вероятность ошибки и потому соврал:

— По поводу ДТП. Вы Числов?

— Да, а что…

Рюкзак упал на ступени и, перехватив стволы обреза левой рукой, я спустил курок.

Ба-ах!

Числова швырнуло на капот автомобиля, в горле у него заклокотало, а иссеченная обрезками гвоздей футболка в один миг пропиталась кровью.

Я спокойно спустился к колдуну, который судорожно стискивал ладонями месиво изуродованной плоти, и больше для себя самого произнес:

— За все приходится платить. — А потом выстрелил Числову в лицо. Второй заряд гвоздей снес большую часть головы; лобовое стекло разлетелось стеклянным крошевом, и салон забрызгало кровью, обломками костей и мозга.

И вот тут уж я медлить не стал. Подхватил рюкзак, вернулся к мусоропроводу и, распахнув призрачную дверь, шагнул в темное, провонявшее испорченными продуктами пространство свертка. Промчался через вилявший из стороны в сторону узенький коридорчик и уже без сослужившего свою службу обреза вывалился в нормальный мир. Тоже — из мусоропровода.

Сообразив, что очутился в соседнем дворе, я спокойно отряхнулся и поспешил к ближайшей остановке. Дождался нужной маршрутки и с чистой совестью поехал домой. Вновь через сверток прокрался в подъезд, запер дверь и отправился в ванную комнату. Привел там себя в порядок и, пока разогревалась сковорода, закинул ботинки в стиральную машину. Потом поджарил глазунью из трех яиц и вдруг понял, что совершенно не голоден. Не хочу есть, и все.

Это ж надо было так накосячить!

Зачем ты лез? Зачем ты опять все испортил?

А-а-а, к черту!

В голос выругавшись, я завалился на диван и закрыл глаза. Есть такая примета — наутро все вчерашние неприятности не столь серьезными кажутся. Поэтому надо переключиться на что-нибудь позитивное и постараться уснуть.

На что-нибудь позитивное? Или на кого-нибудь?

На Алену?

Блин! Да что ж такое?! За одно утро все похерить умудрился, решительно все! Уж лучше бы совесть заодно с активной гражданской позицией себе в одно место засунул. Не ворочался бы сейчас с боку на бок, а чем-нибудь куда более интересным занимался…

Стоп, не надо об этом. И вообще думать не надо. Спать!

Хотя… а закрыл ли на задвижку дверь?

Должен был — это без вариантов, — но если не проверю, точно не усну.

Сходил, убедился, завернул на кухню выпить воды. Вновь повалился на кровать и закрыл глаза.

Нервы, чтоб их. Нервы и нечистая совесть.

Но все — теперь спать.

Выспался в итоге плохо. Можно даже сказать — отвратительно.

Постоянно просыпался, бегал в туалет, непонятно зачем по пути проверяя, заперта ли дверь. Еще и снилась всякая муть. И нос разбитый болел.

Впрочем, утром лучше не стало. Скорее, даже наоборот.

Неуютно. Страшно. И совесть никак успокоиться не может.

Грызет, грызет, грызет…

Казалось бы, дело сделано и обратно ничего не вернуть — так какой смысл переживать? И ведь надо бы о собственном будущем задуматься, но нет — судьбы мира волнуют. Не совсем мира, конечно…

Откинув одеяло, я решительно поднялся с дивана и поплелся в ванную. Пока умывался и чистил зубы, немного пришел в себя и успокоился. Позавтракал парой бутербродов, вернулся в комнату и задумчиво повертел в руках мобильник.

А почему бы, собственно, и нет?

Решив лишний раз не изводить себя ожиданием, я позвонил куратору, и тот ответил моментально, словно держал телефон в руках.

— Ты на квартире? — вместо приветствия спросил Шептало.

— А где мне еще быть?

— Сейчас Виталий меня в институт забросит и к тебе подъедет.

— Подождите! — крикнул я, прежде чем куратор успел отключиться. — Как там обстановка?

— Лучше. Все, приедешь — поговорим.

Приедешь — поговорим?

Как-то это двусмысленно прозвучало. Впрочем, деваться в любом случае некуда. На подводной лодке хоть через торпедный аппарат в свободное плавание отправиться можно — а тут и вовсе никак.

Я подошел закрыть оставленное на ночь раскрытое окно, и тут вдруг звякнул дверной звонок. Неуверенно так звякнул, будто по ошибке. Но сразу набрался смелости и затрезвонил вновь.

Кого еще нелегкая принесла?

Я настороженно глянул в глазок и увидел… титьки. Именно так — титьки.

Джинсовый сарафанчик был Кристине вроде бы и впору, но выдающийся — во всех значениях этого слова, — бюст скорее подчеркивал, нежели скрывал.

Не понял. Она-то что здесь забыла? Без четверти восемь; еще даже рабочий день не начался!

Инстинктивно возникло желание затаиться, сделав вид, будто никого нет дома, и все бы ничего, да только минут через десять подъедет Виталий, и если они встретятся…

На фиг, на фиг.

А звонок продолжал трезвонить, уже не переставая, и я обреченно выдохнул:

— Кто там?

— Александр, это я, Кристина! — защебетала девушка. — Надо поговорить, очень-очень надо!

Очень надо? Блин, Алена узнает, точно убьет!

Мысленно проклиная все на свете, я отпер замки и распахнул дверь, но вместо встревоженной Кристины нос к носу столкнулся с господином Прокофьевым. Точнее даже не с ним, а с уткнувшимся в живот предметом, подозрительно напоминавшим самодельный глушитель.

— Не дергайся, — прошипел заместитель директора по режиму и демонстративно взвел курок нагана, чей ствол и в самом деле венчал самопальный ПБС. — Руки, чтоб я видел!

Я спокойно выставил перед собой раскрытые ладони.

Но спокойствие было лишь внешним, а в голове, будто рухнувшее вниз лезвие гильотины, — мысль: "Допрыгался, вот за тобой и пришли".

И сразу: щелк! Глушитель?

Щелк! Наган?

Щелк! Прокофьев?

Щелк! Щелк! Щелк! Что за фигня?!

— Заходим! — Прокофьев подался ко мне, оттесняя в глубь коридора, и тотчас на лестнице послышались быстрые шаги.

Я послушно шагнул назад, но тут же замер на месте и накрыл ладонью револьвер подступившего почти вплотную Бориса Федоровича. Тот машинально спустил курок, но вместо капсюля боек вонзился мне меж большим и указательным пальцами. Стиснув барабан, я со всех сил боднул Прокофьева лбом в лицо; толстяк отшатнулся, запнулся за порог и навзничь повалился на пол. А наган так и остался в моей руке.

На этом успехи и закончились. С ходу захлопнуть дверь помешали ноги Бориса Федоровича, а на лестничную площадку взбежал крепкий дядька в форме капитана полиции. Он вскинул ПМ, и я шарахнулся за простенок.

Черт, это же вчерашний мент!

— Живым! — заголосил неожиданно ловко откатившийся в сторону Прокофьев.

Живым?! А вот хрен вам!

Заскочив в комнату, я с разгона впрыгнул на подоконник и сиганул с него на улицу. Внизу мелькнуло отмеченное синяками лицо сержанта, а в следующий миг и он, и его уже вскинутый АКСУ скрылись из виду, и в свои гостеприимные объятия меня принял высоченный сугроб.