— Так я с нее сойду.

— Не сойдете, — пристав подбирал с крыльца рассыпанные гвозди, и канцелярский договорил мне одному. — Покуда по делу вашему идет казенный запрос, заявку не двинуть вперед и не снять, а запрос идет. Взнос за место вносится в срок, стоите вы на нем или лежите.

Расписался я стоя, чужой ручкой, на его планшете, и понял на середине росчерка, за что расписываюсь. Впереди в очереди стоял морозовский промысел, позади — зашедшие после меня, а между ними была моя строка, и выйти из нее нельзя, покуда живо дело, и держалась она за землю, прибитую гвоздями к моему же столбу. Пока канцелярский собирал портфель, за воротами стала приемщицкая машина, и Демьян из нее не вышел.

Ярополк подал голос только когда те уехали, и голос был скучный и трезвый.

— Землю у нас отбирали и в мое время. Просто тогда для этого приезжали верхом и с людьми, а не с молотком.

Терпеливо Демьян дождался, пока за приставом закроют створку, дошел до крыльца и снял шапку, и по лицу его я понял, с чем он приехал. Захара вынесли из амбулатории днем, не дожидаясь фельдшера и не спросив Гаврилова вовсе, и увезли в тюремный лазарет, а держится все на доносе, поданном стряпчим Крыжом, покуда я стоял на броду: кузнецкое дело и подпись, взятая с Севастьяна за тесовым забором, под листом, какого никто из нас не видел.

— Он и не понял ничего, — Демьян мял шапку. — Спал он. Васька-то с ним, а Ваську не пустили, он до самого поворота бежал…

— Васька тут, со мной. Он утром был на дороге.

— Тогда некому и бежать было, — выговорил Демьян и надел шапку.

За его спиной, у ворот, разворачивалась чужая подвода, и возчик не окликнул никого, не слез с козел и пошел со двора по своему же следу. Лошадь я узнал, потому что видел ее у морозовских ворот. На нижней ступеньке крыльца, там, где эта подвода стояла, лежал сверток в тряпице.

В тряпице лежала материна серьга, чистая и целая, без записки и без единого слова. Шкатулка сгорела дотла и стояла в пепле с одной золой внутри, а письма и прошитую тетрадь Лидия увезла открыто и на сохран, Аглая ей их сама укладывала, а подложили в ту укладку один только план, и подложили в Гнезде. Серьга пришла не ее рукой. Чьей — не знал никто, и спросить было не у кого.

Зовут меня Феликс Гронский, и ордер на Чернышева выписали, не спросив у меня ни слова. Кузнецкое дело за мной с той самой ночи на Кузнецком, я его никому не отдавал, а бумага пришла из моего же управления, из соседней комнаты, и легла в папку с донесением, написанным его собственной рукой на подножке машины и заверенным понятым в талой воде. Выписана она по моему делу и мимо меня, и моей руки на ней нет нигде.

Так и вышло, что ордер лежал у меня в столе неисполненный, а я взял его в карман, вывел машину со двора управления и поехал в Стужино сам, без конвоя и без понятых, чего мне никто не разрешал.

Сверток я еще держал в руке, когда во дворе хлопнула дверца и по крыльцу, не постучав, поднялся Гронский. Прямо в людскую он и прошел, обмел шапкой колени, сел напротив меня за стол и положил на доску бумагу лицом кверху, разгладив ее ребром ладони. Аглая встала было за самоваром, но он ей качнул головой, и она села обратно на лавку, к своей книге.

— Гляди, Чернышев, чего тут нет.

Я поглядел. Внизу, где полагалось стоять руке того, за кем числится дело, было чисто.

— Твоей руки.

— Моей руки, — он подвинул лист на палец ко мне и руки убрал. — Ордер выписан по кузнецкому делу, а кузнецкое дело за мной, и меня даже не позвали в ту комнату. Пока оно мое, исполнять эту бумагу некому, и ты сегодня ночуешь дома, а не в подвале.

— А когда не твое?

— Тогда ее исполнят, и не я, — Гронский поглядел на серьгу у меня в кулаке, но спрашивать не стал. — Дело у меня заберут вместе с бумагой, одной рукой и разом, и рука эта уже написала на тебя донос прежде, чем ты вышел на брод…

Я смотрел на ордер и не брал его в руки, и он это заметил и усмехнулся углом рта, невесело.

— Правильно, не трогай. А слушай, чего ты, я вижу, до сих пор не понял. Донесение свое ты написал сам, на дороге, при понятом, и оно уже в деле. Пришло оно вперед меня, вместе с чужой книжкой, где твоя утренняя работа расписана по строчке, и там же вписано, как ты в упор снял прием у надзорного при исполнении.

— Подписка велит писать немедля.

— Велит. И будет велеть впредь, всякий раз, как ты положишь руку на горло, — Гронский взял ордер со стола, сложил его и убирать не стал, а держал на весу. — Ты понимаешь, что ты теперь сам себе пишешь дело? Своей рукой, своим почерком, с числом и часом. Пока оно у меня, я эти листы кладу вниз и держу под низом. Отберут его у меня — а его отберут, Чернышев, и ты сам слышал, из какой это будет комнаты, — так вот, отберут, и следующая твоя строка, любая, хоть про свечку, будет лежать сверху. И тогда за тобой приедут с этой самой бумагой, и держать ее будет чужая рука, а не моя, и ждать этого тебе не годы…

— Не годы, а до первого моего донесения, — я подвинул лампу к его локтю, чтобы свет лег на стол, а не нам в лица. — Значит, писать я вам его буду нынче же.

Гронский ордер в карман не убрал и на стол не вернул, а держал сложенным и постукивал ребром по доске ровно и негромко. За стеной, в предбаннике, Аглая гремела вьюшкой и уходить не собиралась. Баня была нам и жильем, и конторой, и топили ее не для пара, а чтобы было где посадить человека.

— Одно уточню раньше прочего, — он положил ордер плашмя и накрыл его ладонью. — Откуда у безродного казенный наряд на осмотр? Такой бумаги тебе не дадут ни по заявке, ни по знакомству, и подарить ее тебе некому…

Наряд я вынул из-за пазухи и положил рядом с ордером, числом кверху, чтобы Аглая за стеной все слышала.

— Взял у человека на броду, при надзорном и при понятом. Лежал он в снегу связанный, а за пазуху полез сам и не за железом, и подал бумагу щепотью, как подают в конторе.

Вьюшка за стеной замолчала, а Гронский бумагу в руки не взял, только развернул ее к лампе и поставил палец на число. Что он вычитывал там столько времени, если строку под шапкой прочитывают в один взгляд? Лицо у него не менялось вовсе, и по лицу я не понял ничего, а понял по пальцу: он его так и не снял.

— Число стоит днем раньше, чем со двора ушло письмо, — я выговаривал это ему, а проверял на себе: про себя оно у меня не сходилось с самой дороги. — То самое письмо, что я диктовал Лидии при Аглае и с Аглаиной руки. Выходит, наряд выписали не по нему?

— Выходит, — ответил он не сразу.

— Тогда и на реку они шли не смотреть…

— На реку они шли на тебя, — Гронский снял палец с числа и вытер его о рукав, как вытирают пыль. — Ловушку твою ждали, Чернышев, и ждали не наспех.

Аглая внесла домовую книгу под мышкой, поставила на угол стола и не открыла, а карандаш положила сверху, поперек: чтоб видно было.

— Ночь, вторник пошел, — объявила она в сторону, не нам. — Кто у нас сидел и с какого часа, я запишу сама, чтобы после не было спора. Час-то который ставить, хозяин?

— Ставь по своим ходикам, они у нас одни на весь двор.

Гронский на книгу глянул коротко и трогать ее не стал. Из кармана пальто он вынул плоскую жестянку из-под леденцов, встряхнул ее у уха и вытряхнул на стол бирки с моего же «Талого Лога». Легли они рядом, звякнув о доску, а жестянку он закрыл и убрал.

— В прошлый раз ты про них помянул, а я накрыл их ладонью и завел речь о другом. Спрашивай.

— Кто вам их принес? — спросил я, уже понимая, что услышу имя.

— Их мне положили на стол из соседней комнаты, до всякого дела, без протокола и без описи, пока я ходил вниз, — ногтем он сдвинул обе бирки в линию, номер к номеру. — Положил письмоводитель Устин Дудин.

Имя это мне не сказало ничего, а запомнил я его сразу: выговорил он его не так, как выговаривают имя чужого. А кем ему приходится этот Дудин — сослуживцем, приятелем, родней? Допытываться я не стал: про такое спрашивают один раз.