— Стоп. Слышал?

— Ничего я не слышал.

— Еще раз, и медленнее.

Со следующего захода я поймал только то, что она держит крепче, чем нужно, а после — почуял и сам. Была там ступенька. Сила шла ровно, как идет вода в ведро, и вдруг посередине хода делалась другой на вкус. Будто в чистое подмешали чужого, и вот на этом месте её пальцы и смыкались.

— Здесь по мерке, — она давила ногтем в жилу под кожей. — А здесь ты уже свыше берешь. Чуешь разницу или врешь мне?

— Чую.

— Дважды ты её проскочил, — Ольга отпустила руку и откинулась на спинку. — И оба раза не заметил. Заметил бы — не сидел бы у меня.

Вот тут у меня внутри и сошлось то, что до сих пор лежало врозь. Прошлой ночью я тянул через горло до утра, на пределе, до наледи под ладонями. Знак после этого не поднялся по руке ни на волос, зато выбило нижнюю колоду, встала промывка и бригада осталась без расчета. Значит, за тягу через горло платит прииск, породой, водой и людьми, а за взятое сверх мерки плачу я сам, вот этим, что мне весь вечер жгли и резали. Два счета, и оба мои, и третьего у меня нет.

— Теперь слушай, что у тебя стоит, — Ольга взяла мою руку в последний раз и повела пальцем поперек, короткими шажками. — Это не клеймо и не порча, а счет. Тут отмечено, сколько в тебе слилось чужого с твоим и сколько еще осталось до конца.

— И сколько отмечено?

— Две доли из пяти, — сказала она это ровно, как говорят вес. — Не больше и не меньше, а дальше пойдет выше по руке.

И в ту же секунду перед глазами, поверх её лица и лампы, отошла восковая корка с одной из трех запертых вкладок — сама, без зова, — и из-под неё встала строка:

Слияние 2/5.

А следом, изнутри, за левым ухом, откуда его не было слышно вторые сутки, отозвался Ярополк.

— Верно… считает.

Голос у него был чужой. Не тихий, а именно чужой, будто человек долго молчал и выговаривает слово через силу. Ольга к затылку моему не притронулась и в тот угол, куда я повернул голову, даже не посмотрела. Собрала браслет в тряпицу, отнесла таз к порогу и стала мыть руки над ведром. А разговаривал я при ней так, как разговаривают по телефону при постороннем.

— Двое суток, — сказал я в пустой угол. — Я тебя вслух звал над Захаром, когда его балкой придавило.

— Слышал.

— И молчал?

— Не молчал, — выговаривал он медленно, с остановками, будто набирал воздух между словами. — Отвечать мне было нечем. Вторая зарубка не сбросила меня разом, Ярослав, она подмыла. С той поры я держался всё хуже и говорил через раз, а сорвало меня совсем в зале, при князе. Оттуда и лезу к тебе вторые сутки, и всё никак не долезу.

— Межа стерлась, — Ольга плеснула из ковша и не обернулась. — Оно всегда так с этого счета, хозяину тела делается тесно.

Я на неё посмотрел, и она не ответила ни словом, зато я задал наконец то, что вертелось у меня с крыльца.

— Ты про эту руку ни разу не спросила, где я её взял.

— Не спросила.

— И знака не испугалась, и назвала его сразу. Почему это, тетка Ольга?

— Спрашивай про дело, — она вылила воду за порог и прикрыла дверь.

Ладно, про дело так про дело.

— Растянуть его можно хоть на сколько-нибудь? Не снять — снять я уже видел, что нельзя, — а хоть оттянуть, чтобы шло не так скоро?

Долго она вытирала руки, и я успел подумать, что не слышала.

— Не берусь ни сказать да, ни сказать нет, — выговорила она наконец. — А кто тебе скажет да, тот возьмет вперед.

— Выжечь? Отлежаться?

— Ты нынче видел, как я жгла. Хочешь, попробуй отлежаться, — она усмехнулась краем рта, — доли у тебя еще есть, лежи на них.

Три доли в запасе, стало быть. Брать сверх меня заставят еще не раз, потому что всякий раз, как жмут, под рукой у меня только это. И тратить мой счет за меня никто не станет, и придержать его тоже некому.

— Ярополк, — позвал я в угол. — Ту давнюю ночь помнишь? Под землей, когда меня складывало у камня и я спросил, чья во мне память, ты умолк. И ни слова, покуда мне было внизу хуже всего, и ничего потом, когда наверху всё кончилось.

— Помню.

— Нечего было сказать или не хотел?

— Нечего такого, — он помолчал, набирая на следующее слово. — Я вижу счет раньше тебя, Ярослав, на то и стою у тебя за ухом. И в ту ночь я его видел весь до конца. Скажи я тебе тогда хоть слово — ты бы взял еще. Ты всякий раз берешь еще, а моё слово ты обратил бы в силу, как обращаешь всё, что тебе говорят.

— То есть пожалел.

— Не жалел я тебя ни разу и не собираюсь, — отрезал дух, и голос у него вот теперь встал твердо. — Утешения у меня нет, а то, что есть, толкнуло бы тебя дальше по той же дороге и быстрее.

Приятного в этом было мало. Не то худо, что он смолчал, а то, что он и сейчас не взял назад ни слова. Объяснил, а вида, будто ошибся, не сделал, и выходило, что за спиной у меня не помощник, а свидетель: считает мне убыток и не мешает набирать.

— И вот еще что, покуда ты не ушел, — добавил он. — Ты держал в голове, будто платишь за это памятью, будто чужое, что в тебе стоит, и есть плата. Нет. Память в тебе от того, что ты выпил, а зарубки от того, что берешь сверх. Счета эти разные, и памятью тут не платят.

Ольга в это время резала холст на полосы и мотала мне ладони — сначала правую, потом левую, которую пришлось разжимать. Кольцо она увидела, а спрашивать не стала и о нём, замотала прямо с ним, поверх кулака.

— Ожог твой пойдет изнутри, а не снаружи, — она затянула узел зубами. — Будет казаться, что горло дерет. Пей больше, а работать не бросай, оно легче на работе.

В переплет застучали снаружи, часто и не в шутку. Возчик стоял под окном без шапки, с телефоном в руке, и кричал сквозь раму, и разобрал я свое имя.

— Ярослав Дмитрич! Из Гнезда звонили, с амбулатории! Очнулся ваш, Захар-то!

Я был у двери раньше, чем он договорил.

— Руку берут! Выше кисти, нынче же, а фельдшер требует хозяина, потому как расписаться некому! И ехать сей момент, иначе я тут до утра ночую, у меня мерин по темноте не идет!

Шуба висела в сенях мокрая, ледяная в рукавах, и напяливал я её на замотанные ладони, как чужую. Васька уже гремел на дворе бортом. У порога Ольга заступила мне дорогу — не удержала за плечо, а просто встала так, что мимо не пройти. И заворотила рукав телогрейки на левой руке, до локтя, показав то, что было у неё выше запястья. Была там старая зарубка, потемневшая от времени, с оплывшим краем.

— Одна, — сказала она и опустила рукав. — И живу с ней, сам видишь.

Больше к этому она не прибавила ничего: ни откуда, ни чья, ни когда, — повернулась и пошла к тазу, будто там еще оставалась вода.

Дорога назад шла под уклон, телегу несло, а несло всё-таки медленнее, чем мне было нужно. Стоял я в ней, держась за плечо возчика, и прикидывал по темноте, чем стану держать Гаврилова, если он уже взялся за пилу. Ладони под холстом жгло, и жгло изнутри, как она и обещала. В разжатом наконец кулаке ровно грело материно кольцо, а впереди, за отвалом, желтело окно, где меня ждали расписаться за чужую руку.

Васька осадил у самой насосной, и через борт я перевалился раньше, чем телега стала, потому что в конторке горел свет, а жечь его там было некому. Стол в немытом окне стоял накрытый, и лежало на нем два прибора, один против другого, как кладут в доме, где ждут гостя к часу. Сбоку, на мои ведомости, передвинули лампу и подкрутили ее ровно, без копоти.

— Распрягать? — крикнул Васька с козел.

— Погоди пока.

Дверь открыли изнутри раньше, чем я взялся за скобу, и в сени потянуло теплом от печки, не топленной при мне ни разу. На пороге стояла Лидия, в дорожном, с платком, спущенным на плечи, и разутая по-домашнему, а сапоги ее были составлены у косяка носками к двери — так ставят, когда собираются уехать засветло, да засиживаются.

— Замерз-то как, — протянула она, посторонившись, — ну куда ты в шубе к столу, скидывай…