Долг у меня остался весь, до последней копейки, и платить по нему я буду до конца. А того, кому я задолжал, больше нет: на месте прошлой жизни выжжена плешь, и края у нее твердые и гладкие, как у клейма.

— Здесь Чернышев.

Ответ вышел раньше, чем я разобрал, кто меня окликает, и уже на середине его я поймал себя на том, что не помню ни крыльца, ни гардероба, ни лестницы, по которой сюда поднимаются. Четвертый день после Гнезда, и за эти дни у меня в башке завелась дурная привычка проверять начало всякого своего движения. Откуда взялся шаг, кто его начал? Зал я узнал по гулу и по сквозняку от высоких окон, а выкликнули меня не в зал и не на заседание, а к столу в боковой палате и к одному человеку.

За столом сидел писарь в казенном сюртуке, локтем придерживая стопку в палец толщиной, а сбоку от него стоял Феликс Гронский с папкой под мышкой, и вид у него был как у человека, приехавшего по своей надобности и заставшего мою случайно. На меня он не смотрел. Молча Гронский положил папку перед писарем и раскрыл ее сам, не спросив ни у писаря, ни у меня.

— По кузнецкому производству, — начал Гронский, и голос у него шел так, будто он диктовал не человеку, а стене, — дело вернулось ко мне из округа непринятым, и вернулось с одной пометой: статьи по дару в нем не стоит. Ведомство наше, надо вам заметить, принимает к производству не событие, а состав, и без состава такое дело в округе держать не станут, о чем меня и уведомили. Поэтому закрываю его здесь и при вас, и закрываю той единственной формулировкой, под какую оно у нас проходит целиком: родовой дар неустановленной школы.

Медленно писарь потянул к себе лист, макнул перо и стал писать, не переспрашивая.

— Той же строкой, — договорил Гронский, — идет и покойник у лаза на Дровяных складах, взятый чужой школой при свидетеле, потому что состав там один и тот же, а разводить два состава по одному эфирному следу округ мне не даст и правильно сделает.

Вот тут я и сообразил, что при мне закрывают Кривого. Лежал он у лаза приметно, и всякий, кто умеет читать эфир, читал по нему одно и то же, а теперь это одно и то же назвали вслух и подшили. Ладно бы спросили про руку и не нашли ее, так ведь и не спрашивал никто, и спрашивать было некому: состав закрывал руку вместе со всем прочим.

Писарь дописал, отложил перо и придвинул к себе другой лист, длинный и разлинованный. Сбоку от одной из строк на нем стояла казенная помета, и об эту помету заявка моя стояла мертво. Заявку внесли в очередь при мне, и час ей проставили при мне, и помету завели той же рукой. Дальше он вычеркнул помету одним движением, поставил рядом час и промокнул. Чужие руки при мне делали со мной то, чего у меня не спрашивали, и делали быстро. Ну а мне что, встать и объявить, что я против?

— Запрос снят вместе с делом, — проговорил писарь, не поднимая головы. — Место в очереди держат за внесенным, а не за пришедшим. Взнос?

— Платить мне нечем.

— Это не ответ по форме.

— Прииск стоит, промывки нет, — я говорил в макушку ему, потому что головы он так и не поднял. — Артель из восьмерых не рассчитана. Хотите по форме — так и запишите: нечем.

Наконец писарь посмотрел на меня, и глаза у него были усталые и вежливые. Вежливо он придвинул третий лист, узкий, и повел по нему пальцем, отыскивая место.

— Пошлину по этой заявке внесли двенадцать лет назад, рукой вашей матери и за ее подписью, она зачтена, и второй раз ее с вас никто не берет, — выговорил он погромче, чтобы слышал Гронский. — Взнос за место — иное. Двести двадцать четыре тысячи. Берется долговой записью на род, под казенный срок и рост.

— Обеспечение чем?

— У невнесенного рода обеспечение одно. Поручительство, стоящее при вашей заявке под личным именем.

Земли под этой подписью не было, жилы не было, и не было ничего, кроме женщины в кресле: ходьбу у нее отняли, имя оставили. Чем я эту запись покрою, если с меня спросят? — а рука уже брала перо и вела его по строке, и перо шло легко, как по маслу. Расписался я за себя. Потом расписался за поручителя, не спросив его, и спокойно писарь принял оба росчерка, как принимают погоду.

Сидел я после этого на скамье в проходе и глядел, как мимо носят папки. Сверху, из зала, доносился гул, и гул этот то поднимался, то опадал, будто там открывали и закрывали дверь. Гронский ушел наверх и не оглянулся. Ладони я держал на коленях, вверх, и сгибал и разгибал пальцы, проверяя, слушаются ли, — привычка была свежая, и отделаться от нее у меня не выходило.

Заседание открыли, и старшина реестрового стола Загряжский встал за трибуну и повел по моей строке. Слова он не дал никому, и это было не грубостью, а порядком: строка идет целиком, а спорят после. Голос у него был сухой и хорошо поставленный, как у человека, привычного читать вслух чужие строки.

— Заявка Чернышевых. Номер и час записи свежие, помета казенного ведомства при ней снята, час снятия проставлен. Графа дохода пуста. Доход берется с родовой земли, а полоса вдоль межи отписана выписью промыслу Гнездо и стоит за ним. При заявке — поручительство под личным именем, общим с нею сроком, и при поручительстве положено объявление рода Волковых.

Зал слушал вполуха. Сзади шуршали газетой, у окна кто-то разговаривал по телефону вполголоса, и от этого делалось хуже, чем от вражды, потому что вражду видно.

Грузно боярин Щербатов поднялся с места, крупный, в хорошем костюме, и заговорил не со мной и не про меня.

— За морозовскую сторону прошу отсрочки по первой очереди, — он держал руки за спиной и стоял вполоборота к трибуне. — Сторона просит одного: не решать за отсутствующего, и до подписи держателя двигать очередь я почитаю неправильным.

— Держателя промысла нет на месте, — Загряжский повел пальцем по листу и придержал его на середине строки. — Подписи его под отсрочкой не стоит, а без подписи держателя отсрочка идет по статье, и статья эта отодвигает заявку в конец очереди, с первого места и через всех. Ставим?

Щербатов помолчал и сел.

— Отсрочка записана, морозовская сторона с первой очереди сходит, — старшина кивнул писарю и повел листом дальше.

Тогда с места, из присутствия, поднялся человек в темном, из тех, кого держат при управлении и не называют по имени, и подал отвод по моей графе. Отвод он выговорил гладко, тремя фразами, и было слышно, что мою пустую графу он читал раньше Совета и не один раз.

— Отвод без держателя не принимается, — старшина повернул лист. — Строка Чернышевых первая.

И вот тут она уперлась. Куда с пустой графой первое место? Первая в очереди и пустая по доходу — это, если перевести на человеческий, длинная дорога до запертой двери. Меня подняли отвечать по графе, я взялся за перила барьера, и дальше начинается то, чего я не помню.

В себя я пришел на середине собственной речи.

Ладонь лежала на перилах, и лежала спокойно. Голос шел мой, шел складно и неспешно, с той самой оттяжкой на середине фразы, какой у меня отродясь не было, а зал слушал — не гудел, не шуршал, а слушал, повернувшись. С трибуны мне отвечали, и отвечали на довод, какого я не приводил: на старый порядок, при нем род вносили не по доходу с земли, а по крови и по несению службы.

— Порядок этот отменен, — говорил Загряжский, — и в действующем уставе его нет ни строкой, а Совет держится устава, а не памяти.

Я стоял и собирал сказанное мною по тому, на что мне отвечали, и по тому, что писарь успел за мной дописать в строку, — сбоку, мелко, в две линии. Разобрать я их не мог. Позвал Ярополка — и не получил ничего, ни отклика, ни того холодка под затылком, каким он себя выдает, и в голове было чисто, как в комнате, откуда вынесли мебель. И куда он девался в мокрый ветреный день, когда я звал его и звал, а он отозвался и не объяснился, — вот это я понял не догадкой, а как узнают со стороны виденное. Пальцы на перилах я разжал и посмотрел на них.

Четыре минуты. Столько выходило по тому, докуда дошел старшина, и это была не догадка, а счет.