— А ее где-нибудь принимают? — я кивнул на клеенчатую обложку.

— А кому? — Аглая дунула на страницу и захлопнула книгу. — Барыни нет, управляющего нет, а в город с ней ездить не на что. Как при барыне завели, так и пишем, и ни одна душа ее у нас за все годы не спросила.

Вот отчего в реестре двор стоял пустым, хотя жили в нем, и было в этом что-то настолько глупое и настолько прочное, что я засмеялся и тут же схватился за бок.

— Смешно ему, — фыркнула Аглая в сторону.

— Мне не смешно, — я утер глаза. — Повезло мне.

Захар ушел в угол и вернулся оттуда не с пустыми руками, и поставил принесенное передо мной, одно на другое. Внизу легла расходная книга, амбарная, распухшая от вложенных бумажек, а сверху — материна шкатулка, палисандровая, с медным замочком, оторванным с мясом еще при мне, в прошлой жизни, и это я помнил, а вот кем оторван — нет.

— Ты теперь хозяин, — сел напротив старик. — Вот и хозяйствуй. Овса нет, сена до среды, керосин кончился, кобыла у меня хромает, и муки на донышке. До закрытия квартала четыре дня. Чем кормить будем?

Открывать шкатулку при них мне не хотелось, и я все равно открыл, потому что за столом сидели те, кто уже поставил за меня подпись, и прятаться от них было поздно. Сверху лежали платки, переложенные бумагой, и пахло от них чем-то сухим и травяным, а под платками — мелочь, катушка, наперсток, детский зуб в бумажке, и уже под всем этим, на самом дне, между сложенных писем, — бланк.

Бланк был серый, с гербом Совета в углу, с продавленной печатью и с косой лиловой отметкой «уплачено». Прошение о восстановлении рода, пошлина в казну Совета Бояр, уплачена двенадцать лет назад, ее рукой заполнено, ее подписью подписано. Только никуда оно не ушло, потому что в ту весну ушла она сама.

Внизу бланка, отдельной строкой, стояло условие, и напечатано оно было мелко: подтвержденный доход с родовой земли за истекший год.

А в графе с суммой пошлины стояло сто двадцать тысяч.

Я держал эту серую бумажку и считал не деньги, а то, чего у меня нет. Дохода с земли за истекший год не было, и за позапрошлый не было, и вообще никакого дохода двор не давал с той самой весны, а сумма перекрывала все, что я держал в руках за всю жизнь, включая долю от Ходырева и то, что мне не отдали.

— Захар, — я отложил бланк лицом вниз. — Дом на что живет?

Он потянул к себе амбарную книгу, раскрыл посередине и развернул ко мне. Листал я сам, разворот за разворотом, назад, к первым страницам, где рука стояла тверже, и вперед, до последнего февраля, и везде выходило одно: жалованье приходило каждый месяц, без задержек, ровными суммами, а в графе стояло не «получено от», а просто «прислано».

— Кто присылал?

— Присылали, — проворчал он и перевернул страницу. — Ты вот сюда смотри, сюда. Крышу перекрыли в позапрошлом, железо казенное, дешевое, а работали свои.

— Захар. Кто присылал деньги?

— Переводом присылали, — старик закрыл книгу и придавил ее ладонью. — Кобылу лечить надо, Ярослав Дмитриевич. Утром бы ветеринара.

Больше я из него ничего не вытянул и понял, что и не вытяну сегодня.

Ночью, когда все улеглись, я остался на кухне один, и лампочку выключил, и сидел при печи, слушая, как оседают в ней угли. Шкатулку я перебрал заново, всю, и платки перетряхнул, и письма развернул каждое, а было в них про огород, про чью-то свадьбу, про цены на дрова, и ни строчки того, что я искал. Чего я жду, я честно не знал. Слова песни не лежат между наперстком и катушкой, и все-таки я перебирал, потому что голос ее у меня в голове стоял целый, до трещинки, а под голосом было пусто, ровно и чисто, как выдранная страница, и это пустое место не заросло за день ничем.

Ярополк молчал и на прямой вопрос не отозвался.

Под утро я вышел во двор, потому что сидеть дальше стало нельзя. Ленту было видно и в темноте, белые куски на ней светлели, и я прошел по ней до кирпичной будки и обратно, прикидывая на ходу, кому ее тут держать, когда автобус увезет меня на поворот. Монтировку, вдавленную гусеницей в глину, я выковырял носком и поднял, и была она холодная, тяжелая и вовсе бесполезная против бумаги из конторы. Что я ему покажу? Кого поставлю на колышки, Захара с ухватом Аглаи?

Потом я обошел дом кругом и постоял под угловым окном, батюшкиным, с целым стеклом. Фамилия моя лежала теперь в книге под чужими подписями, и узнать адрес мог всякий, кто спросит на почте про Чернышевых. Сивый говорил не про повестку и не про пристава, а говорил спокойно, как о деле решенном, и дом за спиной у меня стоял деревянный, старый, и спали в нем те, кто сегодня за меня расписался. Досижу я тут до конца квартала или до чужого огня под окном?

Уехать значило оставить им ленту, бригаду и чужой разговор. А остаться значило дождаться и того и другого прямо тут, в угловой комнате, где окно целое.

Я разбудил Захара затемно.

— Уезжаю с рейсовым, — предупредил я в темноту. — Книгу держи у Аглаи и никому в руки не давай, хоть с полицией придут. Ленту не трогайте. Кондрату скажешь: хозяин в Москве по бумагам, вернется до квартала.

— А вернешься? — приподнялся на локте старик.

— Мне нужны деньги и нужен доход с этой земли за прошлый год, — я слышал, как это звучит, и все равно договорил, потому что называть вслух было единственное, что я умел делать бесплатно. — Пошлина такая, что вслух и повторять смешно, а сроку мне четыре дня. Где взять деньги, я, может, и придумаю. А где взять доход за год, которого не было, я не знаю совсем.

Захар долго молчал в темноте, и я слушал, как он дышит.

— Печь топить будем, — выговорил он наконец. — Ты одевайся теплее, Ярослав Дмитриевич. С реки тянет.

Я не стал ему отвечать, что тянет вовсе не с реки. Холод шел снизу, из-под половиц, ровно по той невидимой линии, что уходила через сад к заколоченному склепу.

Я смотрел в черный потолок, и разрозненные куски сегодняшнего дня — мертвая, стылая вода на языке, старые вмятины от лома на двери и ровные безымянные суммы в клеенчатой тетради — вдруг сложились вместе.

Все эти двенадцать лет чужие деньги приходили сюда не на ремонт крыши и не на жизнь усадьбы. Ими оплачивали сторожей. Кто-то платил из своего кармана только ради того, чтобы земля над этой пустотой оставалась ничьей, а дверь на пригорке — закрытой.

И судя по бело-красной ленте, пущенной напролом через мой двор, вчера этот кто-то платить перестал.

Печь у Аглаи занялась еще затемно, и к воротам я вышел с дымом в волосах, дожевывая хлеб на ходу и слушая, как под горой на просеке хрустит наледь под колесами. Кондратов пикап выкатился из-за поворота один, без бортовой, без вагончика на прицепе и без тех, кто вчера держал ленту, и по одному этому уже читалось, чем кончился обещанный утренний разговор с начальством.

Заранее встал Захар в воротах так, чтобы створка была у него за плечом, а Васька, ничего не спрашивая, отошел к поленнице и там и остался.

Стояли мы молча, и от конюшни тянуло теплым навозом и сеном, а на верхней ступени крыльца, привалившись к косяку, ждала Аглая с домовой книгой под фартуком и держала ее так, будто на нее сейчас кинутся.

Наконец Кондрат вылез, хлопнул дверцей и пошел к нам, разворачивая на ходу смятый лист.

— Не ко мне претензии, Сажин, — выговорил он, не глядя ни на кого из нас. — Промысловое управление отписало. Читай сам, если грамотный.

— А ты словами скажи, — не взял бумагу старик.

— Словами будет короче. Колышек тот, вбитый, повесили на меня, и премию с бригады сняли за март, а полосу велено размечать заново. — Лист он все-таки сунул Захару в руки, и тот принял, держа на отлете, как чужое. — Работы отложены. Вагончик стоит где стоял, я его не потащу и обратно не сдам. Через три дня выйдем и начнем с реки.

— С реки, — повторил Захар, будто примеряя это к берегу, который знал получше него.

— С реки, Сажин. И людей приведу больше, чтобы закрыть разметку разом, а не топтаться тут с вами до распутицы.