Сначала вернулся вкус, и был он чужой: под теплым шампанским лежало что-то ореховое, вязкое, оседавшее на небо тонкой пленкой, и пленку эту не выходило ни сглотнуть, ни выплюнуть. Потом вернулся зал — свет по трем ярусам подвесных ламп, панорамные окна во всю стену, наливной пол в зеркало, полсотни человек в смокингах и длинных платьях, ровный гул поверх струнного квартета. А сердце не вернулось ни первым, ни вторым, ни третьим, и стоял я посреди чужого блеска с бокалом в правой руке, чувствуя, как под ребрами вместо толчков разливается липкая тяжелая тишина.

Засмеялся кто-то совсем рядом, только не в зале, а в башке, коротко и сыто, будто мужик за плечом дождался наконец того, чего ждал давно.

И перед глазами встала таблица.

Не марево, не пятна перед обмороком, а сухая табличка, вроде той, что печатают мелким шрифтом на обороте аптечной коробки, висела поверх ламп и поверх затылков, и смотреть сквозь нее было можно.

Состав в крови: вытяжка волчьего корня на спирту, следовое серебро, связующее неопознано. Действие состава: остановка сердечной мышцы. Носитель эфира: подтвержден, источник спящий. Поглощение состава: доступно.

Ну и что мне с этим делать, а?

— Ярослав Дмитриевич, вы никак заснули стоя?

Телефон щелкнул вспышкой у самого моего локтя, и дама в лиловом заглянула мне в лицо снизу вверх, с той веселой цепкостью, с какой на приемах ищут первую за вечер новость.

— Задумался.

— О чем же можно задуматься под живую музыку?

— О вине, — губы слушались плохо, и говорить пришлось медленнее обычного. — Крепкое нынче у Волковых вино.

— Так пейте, пока наливают, а то ведь недолго и без вина остаться!

Засмеялась она собственной шутке и ушла к окну, к девицам с бокалами и телефонами, а я остался стоять и держать лицо, потому что в глазах уже плыло по краям и лампы вытягивались в желтые полосы. Осесть тут означало кончиться не сегодня, а вообще: у Волковых слабость замечали раньше, чем успевали посочувствовать, и приблудышу с чужой фамилией хватило бы одного падения, чтобы назавтра о нем говорили в прошедшем времени.

И тело сделало то, чему меня никто не учил.

Пальцы на ножке бокала сжались сами, в позвоночник будто вставили раскаленную спицу, а по венам от локтей к сердцу пошло тянущее жадное движение, словно внутри открыли заслонку и в нее потекло. Смотрел я при этом поверх плеча какой-то девицы на большой семейный портрет в подсвеченной раме и чувствовал, как из собственной крови выходит что-то маслянистое, горькое, живое, и уходит не наружу, а внутрь, под грудину, где ему были явно рады.

Поглощено: около трети. Сердечная мышца — отклик.

Первый удар пришел глухой, будто в подушку, второй вышел злее, а на третьем в зале грохнули аплодисменты, и я чуть не расхохотался вслух, потому что хлопали не мне. В дальние двери вышел князь Игнат Волков с молодой женой под руку, и полсотни человек развернулись к нему разом, поднимая телефоны, как трава разворачивается от ветра.

— Господа, господа, лед сошел, а вы все в шубах душою! — гудел хозяин дома от дверей, разводя руками под десятком объективов.

Хлопал вместе со всеми и я, переложив бокал в левую, и ни одна живая душа не заметила, что рядом только что чуть не сдох человек.

Отрава между тем никуда не делась, и ореховая пленка держалась в горле, как смола: треть ушла, а остальное шло по капле, будто кисель через соломину. Кто? Вот о чем следовало спрашивать первым делом, а не о том, за что, потому что на «за что» ответил бы всякий, кто слышал фамилию Чернышевых.

Оглядываться в открытую я, понятно, не стал, а двинулся вдоль стены неспешным шагом человека, которому надо обойти толпу и добраться до фуршетных столов.

У стойки бара доигрывали партию на планшете и, по московскому обычаю, доигрывали под разговор о чужой смерти.

— Да не берет одаренного яд, господа, вот и вся недолга! — промышленник Кулебякин катал в жирных пальцах стакан и гудел на весь угол.

— Как это не берет, Прохор Саввич? Скуратова, говорят, зимой трижды травили.

— А так и не берет! У одаренного внутри жернов, и жернов тот всякую дрянь смелет да еще спасибо скажет, — он захохотал и хлопнул ладонью по стойке. — Оттого одаренному льют не щепоть, а канистру, да и то больше со зла, чем с расчетом…

Заметив меня, Кулебякин кивнул — так кивают чужой собаке во дворе, без всякого продолжения, — и снова развернулся к стойке. Офицеры волковской дружины у колонны попросту разговаривали через меня, глядя друг другу в переносицу, и это было самое честное, что мне показали за вечер.

У самого стола с закусками пальцы вдруг онемели, стекло поехало, и бокал я едва не выронил, а поставил его на скатерть с таким видом, будто держать надоело. Потом повело в сторону, и спасла колонна: оперся на нее плечом, постоял, разглядывая подсветку карниза, переждал.

— Ярослав Дмитриевич, а вы, я гляжу, не в духе?

Голос догнал меня у самой колонны, и разворачиваться пришлось с улыбкой, потому что Аркадий Пестов, мой опекун, никогда не подходил к воспитаннику просто так. Стоял он в костюме табачного цвета, при часах размером с гайку, и держал стакан, к которому за вечер не притронулся.

— В духе, Аркадий Ильич. Просто душно.

— Душно, — повторил он, будто пробуя слово на язык. — Вам тут и должно быть душно, потому как вы единственный в зале, кого позвали не за фамилию.

Подошел он ближе, чем подходят в разговоре, так что запахло дорогим одеколоном с его воротника. Встал он ровно между мной и залом, отрезав свет, гостей и всякую возможность уйти вбок, не задев его плечом.

— Волковы вас терпят из уважения ко мне. Я вас терплю из уважения к покойнику.

— А покойник?

— А покойник, царствие ему, оставил долгов больше, чем земли, и землю эту надо развязать до конца месяца, — он достал телефон и повернул экран ко мне, не выпуская из руки.

На экране висел документ, и первую строку я прочитал раньше, чем успел решить, хочу ли читать: отказ от прав на наследственные земельные участки рода Чернышевых, в пользу управляющего опекуна, с приложением карты и трех печатей.

— Электронная подпись у вас есть, — Пестов гасил экран медленно, давая дочитать. — Приложите палец, и мы с вами больше не возвращаемся к этой скуке.

— И что мне за нее будет?

— Останетесь при доме, при столе, при той же карте расходов, и худого слова вам никто не скажет, — он улыбнулся почти тепло. — Заупрямитесь… ну, тогда поглядим, кто вас, бесфамильного, кормить станет.

Сердце у меня стучало через раз, в ушах стоял тонкий звон, и слушал я, как меня вежливо, при свидетелях, за руку выводят из собственного рода. Травили одни, разделывали другие, и друг другу они при этом нисколько не мешали. Чужой в башке шевельнулся на слове «бесфамильный» и хмыкнул так коротко и сыто, что у меня дернулся угол рта.

— Я подумаю, Аркадий Ильич.

— Думайте, — он по-отечески тронул меня за локоть, и рука у него оказалась тяжелая, а пальцы через пиджак примерились к суставу. — Только вы уж думайте на ногах.

— На ногах?

— На ногах. Тут на вас половина зала смотрит и вторая половина снимает, и мне бы не хотелось увидеть в сети, как мой воспитанник стоял у Волковых бледный, будто утопленник…

Вот тут он попал точно, сам того не зная, и в голове у меня наконец прояснилось. Отравитель ведь никуда не убежал, и в том была вся штука: подсыпь он да уйди, я искал бы его до утра и не нашел, а от него требовалось не просто убить приблудыша, а посмотреть, как я лягу на пол посреди чужого праздника, под камеры. Значит, он остался в зале и должен был пойти по кругу второй раз, с новым подносом, и подойти ближе, чем следует, чтобы увидеть глаза.

Кивнув опекуну, я отступил к стене, куда свет ламп не доставал, и стал смотреть на подносы.