— Где вторая?

— Под Дровяными складами, — Сивый подождал, пока я уберу ключ за пазуху, и только тогда поднялся. — Я к ней смолоду чужую долю приношу и кладу под порог, потому что отпереть мне ее нечем.

— Что за ней?

— Пойдем — увидишь. А сейчас не скажу.

Ключа он у меня не взял и не попросил, и в этом было больше, чем во всей его открытой ставке. Свечу он поднял к щели над косяком и повел медленно, снизу вверх и обратно, и пламя у щели легло набок и стояло так, не мигая.

— Гляди сюда, — он не оборачивался. — Ляжет и стоит — ход живой и тянет вбок. Заваляется и выпрямится — за поворотом глухо, и дальше идти нечего. Больше тебе про это знать незачем, а этого хватит, чтобы не помереть дураком.

Долго пламя стояло набок.

Снова наверху стукнуло, и по лестнице пошли обратно те же хозяйские сапоги. Афанасий спустился до половины и остановился, а следом за ним, боком и держась обеими руками, полез старик Никифор.

— Голоса у вас, — буркнул бригадир. — На весь огород.

Молча Никифор сошел вниз, прошел мимо стола и мимо Сивого и положил ладонь на железо раньше, чем Ольга успела открыть рот.

— Ключниковых, — сказал Никифор. — Круг и бородка. Я через нее мальчишкой откатывал.

— Ты?

— Я. Тут промывка старая, гнездовская, посад на ней и стоит. Ходы под всем посёлком, только их снизу засыпали, где могли.

Он подошел к столу и провел по столешнице сухим пальцем, и все встали так, чтобы видеть, — даже Тишка, стоявший до того боком ко всему.

— Дверь — вот, — палец уперся в край доски. — Отсюда ход берет вбок, к речке, и ниже пойдет. Отойдешь порядочно — будет старая рассечка, ее водой заваливало и в мое время. Мимо. Дальше вот так, коленом, и вылезешь под самый заклад.

— Под заклад, — повторил я.

— Под работный заклад при посёлке, — старик посмотрел на меня из-под бровей. — Не под казенный промысел, тот выше и в другую сторону. Промывка шла аккурат под воротами и под тёсом. Забор ваш поверх нее и ставили, а внизу его нет.

Забора внизу не было. Я поднял глаза на люк, где стояла Лидия и не спускалась, и вспомнил, что за этим тёсом сидит ее муж, что она это знает и что мы с ней об этом не говорили и сегодня не будем.

— Так, — Сивый выпрямился от двери. — Ход живой, но он залит. Сушить его нечем: насос лежит в глине у склепа и наверх оттуда не пойдет. Значит, по воде и вслепую.

— По грудь?

— Где по грудь, где выше. Кровля местами низкая, и голову там придется нести на боку.

— Тогда разбираем места, — я оперся о стол здоровой рукой. — В дверь идет Сивый, по своей же цене. За ним я. Прокоп, свет твой, как всегда, и держишься ты за мной вплотную, чтобы у меня спина была освещена, а не затылок.

— Ладно, — отозвался Прокоп и подтянул фонарь ближе.

— Матвей — крепь. Что успеешь завести на ходу, то и заводи, а на рассечке решай сам. Тишка — вода, ты у нас в ней понимаешь.

— В воду полезу, — Тишка Кожин выговорил это громко и внятно, чтобы слышали все. — Хоть по горло полезу. А поближе к тебе не стану, Дмитрич, ты не обижайся.

— Не обижусь.

— А рассечку чем обходить, если она под завалом? — Матвей поднял голову от топорища.

— Поверху, если найдем поверх. Крепи там нет и не было.

— То-то и оно, — Матвей опять уткнулся в свое. — Что понесем на себе, тем и обойдемся, а понесем мы мало, потому что по воде много не унесешь.

— Понесем мало, — согласился я. — И назад тем же местом. Васька — веревка и обратный конец, наверх выходишь всякий раз, как она ляжет слабо. Никифор Матвеич, тебя не зову.

— А я пойду, — старик сел на табурет, оставленный бригадиром, и положил руки на колени. — Докуда ноги донесут. Вы там без меня в рассечку уйдете, и вода вас доест.

Последнего места я не назвал, потому что называть его вслух не собирался вовсе. Сивый назвал за меня.

— Ворота остаются. Наверху, у створки, кто-то должен стоять от начала и до конца, иначе нас встретят на выходе, — он поглядел на кресло в углу. — Ее туда не поставишь. Вниз я ее не пущу: ход низкий, залитый, а у нее в ноге железо. Она там сядет, и мы все сядем с ней.

— Ворота беру я.

— Не берешь.

— Беру, — она подкатилась к столу сама, обеими руками, и колесо чиркнуло по мокрой глине. — Вниз ты меня не пускаешь, и правильно делаешь. Наверху же ты хочешь поставить того, кто в случае чего убежит. С ворот не уходят, а мне и уйти не на чем.

— А ты подумала, что там за створкой стоит и с какой стороны оно к тебе выйдет?

— Подумала.

— Чем держаться будешь, когда выйдет?

— Тем же, чем и ты. Больше у меня ничего нет.

— Дура ты, барыня.

— Уже не барыня, — Анастасия положила ладонь на стол рядом с заколкой, но заколки не тронула. — Ярослав Дмитрич, я не спрашиваю. Я говорю.

Ольга сняла с гвоздя ведро и поставила его у клеймёной створки, и это был весь ее ответ на то, что тут при ней решали. Сивый посмотрел на меня, я на него, и думали мы одинаково: сказать тут нечего, а место это худшее из всех. Афанасий с лестницы кашлянул и полез вверх, и старика на этот раз с собой не позвал.

— Егорыч.

— Не распишусь, — бригадир не обернулся. — И строку унесу. А деда тебе оставлю, он сам напросился, и я ему не отец.

Люк за ним затворился негромко, и наверху Лидия задвинула щеколду.

— Час выхода, — Сивый уже стоял у лестницы и застегивал ворот. — Мне до складов и обратно, и я привезу веревки и лишний фонарь. Раньше меня не начинай, а позже полудня не жди.

— Ярослав Дмитрич, — Ярополк подал голос ровно, будто и у него был свой счет к этой ночи. — Ты им место назвал, а себе не назвал. Про третью зарубку они не знают.

— И не узнают.

Я оглядел свой подпол. Лампа догорала, мокрая глина под ногами блестела, вода уходила за клеймёную дверь ровно и без пузырей, а народ мой стоял и сидел вокруг стола так, будто мы тут подряды раздаем, а не лезем в затопленную выработку под чужие ворота. Смешного в этом было ровно столько, чтобы не заплакать.

— Значит, договорились, — я поднял огарок и погасил его пальцами в холсте. — Места разобраны, ни рубля на всех, и срок наш весь впереди, целый и до последнего часа бесполезный.

Перед рассветом Ольга Ремезова задвинула щеколду на люке изнутри и выставила наверх всех, кого держать в подполе не считала нужным. Лохань хозяйка вынесла сама и поставила на глину против клейменой двери, а свечу отдала Никифору Ошуркову и посадила старика у щели. Всю ночь напролет я гонял по кругу то, что осталось от снятого на отборе слоя, и гнездовская вода в лохани молчала теперь на всякий мой заход ровно и вежливо. Шла среда, и до предрассветья четверга оставалось уже меньше, чем я извел на эту лохань.

Пламя у него лежало вбок и не дрожало.

— Тяга ровная, — Никифор говорил не со мной, а с дверью. — Мальчишкой я в этой самой выработке откатывал, и тянуло тут так же, только глубже.

Держать лохань Ольга оставила Тишку Кожина: в воде из моих людей понимал он, а прочие только черпали.

— Сивый велел раньше него не начинать, — Тишка смотрел не на меня, а в воду.

— Он про ход велел, — Ольга разложила по столу сухое полотно и придавила край склянкой. — Лохань в подполе спуском отродясь не звалась, уговор цел, а ты держи ровно и не дыши в воду.

Слой с Ходынки лежал у меня в правой руке остывшим, будто чужая рукавица. Заводил я его снова и снова, вел от запястья книзу, как тогда, в упор и без замаха, а гнездовская вода булькала и стояла, будто кидали в нее камень, а не чужой переход.

— Гоняешь ты его с ночи, — Ярополк подал голос без обычной своей охоты подъелдыкнуть. — А ведро без дна и то полезнее, из него хоть капает.

— Что, дед, и у вас так бывало?

— У нас так бывало с чужой рукой всегда, — отозвался он и умолк.

Ольга подошла, взяла мою кисть и отставила ее от лохани в сторону, будто доеденную вилку.

— Хватит. С промысла мне их носили годами, обожженных этим самым льдом, и я их различаю руками, а не по рассказам. У ставленного ожог ровный по всей кисти, будто ладонь на плиту положили, а у родового посередине провал, словно туда вдавили пятак и вынули.