Он оглянулся на хозяина, хозяин чуть повёл подбородком, и Юлиан подписал. Неровно вышла у него подпись, с длинным хвостом, а лист я сложил вчетверо и убрал во внутренний карман, и ляжет этот лист в присутствии на стол, где его будут читать не спеша.

— Стало быть, вот как это делается, — усмехнулся кто-то у камина.

— Молодой человек, а вы не сядете за такую бумагу? — спросила дама от колонны, и спросила почти весело.

— За такую не сяду, сударыня, — ответил я ей через залу. — Садятся за ту, которую не написали.

Господин с ленточкой взял у Юлиана лист прежде, чем тот сложил его, прочёл сверху вниз, шевеля губами на имени следователя, и вернул мне двумя пальцами, как возвращают чужой счёт.

— Грамотно, — признал он. — А главное, при нас, любезный, ведь так и было задумано?

Кто-то у окна засмеялся коротко и сразу смолк, дама у колонны сказала, что вечер, право, удался, а мокрое пятно на паркете между мной и Морозовым лакей обходил стороной и вытирать не совался.

Тут уж князь Игнат подошёл сам и встал так, чтобы его видели и от дверей, и от лестницы, и заговорил не тише, чем говорил бы про погоду.

— Чернышев, — произнёс он раздельно, — ко мне обедать в четверг. И жилу свою до четверга не заприте, любезный, а то мне вас будет негде взять.

По зале прошло движение, потому что имя моё в этом доме назвали при гостях и назвали по роду, а не по фамилии из конторской книги, и разница между тем и другим здесь понималась всеми без объяснений. Гость у камина поставил бокал на мрамор и подошёл ближе, чем стоял, и следом подвинулись двое или трое от лестницы. Слушал Морозов князя, глядя на мокрый паркет между нами, и на лице у него ничего не двигалось.

— Князь Морозов, вы к столу или как? — спросил его Юлиан осторожно, и спросил единственно затем, чтобы кто-нибудь в этой зале наконец заговорил.

— Спрос за Кривого снимаю, — уронил он в тишину, раньше чем его успели о чём-нибудь спросить. — При тех же людях, при которых спрашивал. Дом Морозовых к Чернышеву по этому делу претензий не имеет.

Двое за его плечом переглянулись, беловолосый шагнул было вперёд, и Ратмир, не оборачиваясь, показал им большим пальцем на двери.

— Тимофей Снегирёв, стоять, — бросил он через плечо. — Оба во двор, к машине, и ждать там. Непонятно разве?

Вышли они, створка стукнула, и в зале стало слышно, как трещат свечи в канделябрах у окна. Морозов подошёл ко мне вплотную, так что говорить дальше он мог уже вполголоса, и пахло от него тем же воском и морозом с улицы, а ладонь у него была мокрая, точно такая же, как у меня.

— Ты сейчас брал не из себя, — разглядывал он мою руку. — В упор бил и видел, что у тебя пусто. Значит, есть откуда взять, и оно стоит не здесь. Далеко стоит-то?

— Стоит, — согласился я.

— Тогда мне с тобой драться незачем и невыгодно, — он мельком глянул на князя, потом на кресло у камина, потом снова на меня, и глаза у него были совершенно спокойные. — Слушай, Чернышев. Сколько у тебя дворов и кто ночует в Стужине?

Ковш с промытой породой я вываливал Демьяну в приемный лоток уже наугад, потому что вода на снегу под лампой отдавала рыжим, а рыжего в ней в такую пору не бывает, и глаза сами уходили с работы за отвалы. Лампа над окошком качалась на ветру и мазала желтым по мокрым доскам, так что я сперва списал этот отсвет на неё и вернулся к разряду, за который мы с приемщиком собачились который лоток подряд. Долго он держал на языке щепоть, выбранную из кучки, и глядел при этом мимо меня в темноту, где стучали грохоты.

— Четвертый, — протянул он, не сплюнув. — Ну, третий, если тебе от этого слаще станет.

— На языке у тебя третий, и ты его держишь дольше, чем четвертый, — я подпихнул лоток ближе к лампе. — Или у тебя за четвертый премия?

— У меня за четвертый спокойная жизнь, хозяин. А тебе она чем не хороша?

— А у меня с четвертого бригаде платить нечем, Демьян, и ты это знаешь не хуже моего.

Приемщик посопел и переправил в графе цифру так, будто у него зуб дергали, а из темноты уже шел по мосткам Афанасий, и по тому, как он шел, я понял, что разряд ему сейчас безразличен. Бригадир держал в руке скребок для наледи, и рукавицу с левой руки успел стянуть, а сунуть за пазуху не успел.

— Хозяин, — окликнул он ещё с мостков, — ты сюда глянь, а не в лоток. В какой стороне у нас Стужино, напомни?

Наверху, за дальним отвалом, небо стояло не черное, а понизу шло рыжим, выше бурым, и края у этой рыжины шевелились, и шевелились они там, где никакого огня ночью быть не должно, потому что за отвалами нет ни жилья, ни дороги, а есть только стужинская горушка и на ней мой двор. Ветер тянул от неё, и вместе с ветром пришел звук, не треск, треска на таком расстоянии не слышно, а низкий ровный гул, с каким тянет в открытую печную дверцу.

Афанасий развернулся и с маху ударил скребком по железному листу грохота, и удар этот пошел по всему прииску так, что у бочки поднялись откатчики.

— Захара сюда, — я уже шел, и голос у меня сел на середине слова. — Где машина?

— Захар у насосной кобылу поил, машина при нем, — бригадир не отставал, дышал в затылок. — Хозяин, у нас на смене…

— Смену домывайте.

— Так ведь суббота, — он всё-таки договорил, потому что человек он был честный и упрямый, — расчет в субботу, а если смену бросить, то и мыть будет нечего. Чем ты им платить станешь?

Отвечать я не стал, потому что отвечать было нечего, и это оказалось единственным, что я в ту ночь сделал вовремя. Молча Захар выкатил «газель» от насосной с непрогретым мотором, дверь мне открыл изнутри, локтем, и на горушку глянул коротко, а больше не глядел, потому что смотрел на колею.

Проселок от прииска до Стужина идет лесом, с гребнем посередине и колеями по бокам, и по нему ночами порожняк «Гнезда» ходит наверх, к своим отвалам. Столбы я считал, чтобы не считать другого, и на котором-то из них навстречу из-за поворота выкатились фары.

— Уступит, — Захар в стекло даже не пригнулся, — груженый уступает порожнему, а этот порожний.

Гребня порожний самосвал не уступил и прошел прямо по нему, как по своему, а Захар вывернул в кювет, и «газель» легла боком на снежный вал. Следом прошел другой, и ещё один, и каждый обдал нас снегом из-под колес, и никто не притормозил, а из кабины на нас глянули сверху вниз и глядели, пока не проехали.

— Своих предупредили, — Захар пробовал сдать назад, мотор выл, задние колеса сидели в снегу по мост.

Дальше мы шли пешком, и последнюю версту я бежал, и с этой версты уже было видно, что горит не сарай и не баня. Огонь стоял в трех концах сразу: над людской, где спали Прокоп с Васькой, над сенями и над крышей угловой комнаты, и между ними по двору не было ничего, чему бы гореть, а трава и снег лежали нетронутые. Такое я видел раз в жизни, у Дровяных складов, и там огонь тоже занимался в разных местах, врозь и вдали друг от друга.

У воротных столбов било железо, и била в него Аглая, ломиком по подвешенному на цепи лемеху, мерно, как бьют в набат, лицом за речку, к Гнезду, где в окнах горел свет и где нас было слышно, как самих себя.

— Иди сюда! — крикнул я ей. — Аглая, брось, никто не выйдет!

Ударила она ещё, прежде чем опустить ломик, и я увидел, что руки у неё в саже до локтей, а под мышкой она держит домовую книгу, и держит так, как держат ребенка.

— Барышню выкатили, — и голос у неё сел. — Прокоп с Васькой выкатили, через грядки, крыльцо горело уже.

Анастасию я нашел у забора, между гряд, на расчищенном пятне, и кресло стояло криво, потому что колесо ушло в мерзлую борозду. Аппарат на ноге у неё блестел от снега, плед она сбросила и сидела в свитере, а лицо у неё было такое же, как в зале у отца, ровное, и по нему только огонь ходил.

— Все на дворе. — Она не спросила ни про дом, ни про огонь. — Захар?

— Идет следом.

— Считай ещё раз: Аглая, Прокоп, Васька, я. — Она мотнула головой в сторону людской. — Севастьяна нет. С вечера был, кресло мне подкатывал, а как занялось, нет нигде, и в людской нет. Ярослав, задняя калитка была откинута. Кто её на ночь откидывает?