— Хозяин, у нас там… ночью нижнюю колоду выбило.

— Как выбило?

— Как? — он развел руками. — Всю. Напором. И лотки снесло вниз, к отвалу. Вода дурная пошла, никто не понял ничего, все от воды бежали. Промывка стоит. Нам её к субботе поднимать или как?

Афанасий пришел следом и застал конец этого разговора, и по лицу его я увидел, что он всё уже сосчитал по дороге. Бригадир перешагнул ленту, не заметив её, встал рядом со мной и посмотрел на то место, где стоял дом.

— Двое ночью ушли, — доложил он. — Собрались и ушли, я не держал. Остальные смену домоют, я им сказал, домоют, а дальше как хозяин скажет. Колоду поднимать чем будем?

— А дальше суббота.

— Дальше суббота, — повторил он за мной.

Демьяна привез на мотоцикле кто-то из гнездовских, и через двор он шел медленно, и держал в руке свою книжку приемщика.

— Я от фельдшера, — выдавил он. — Гаврилов, Тарас. Он велел передать.

— Говори.

— Руку берут выше запястья, — Демьян смотрел мне в грудь. — Сегодня и берут, в городе, он уже вызвал. Говорит, ниже нельзя, там ничего не осталось. Ты к нему поедешь?

Стоял я после этого долго, а потом попросил у Аглаи карандаш и лист из домовой книги, и она листа не дала, а принесла из-под навеса свою тетрадку в клеточку и вырвала оттуда двойной. Сел я на обгорелую ступеньку крыльца, положил лист на колено и стал писать то, что обязан был написать по подписке.

Писал я так, как учили: число, место, имя, с какого часа до какого применял дар и в чем применение состояло. Написать «тянул силу через горло жилы и не смог обратить её ни во что» рука не поднялась, и я написал: «применял родовой дар на воду, безрезультатно», и подумал, что казенному человеку этого хватит, а если не хватит, то пусть приезжает и смотрит на трубу.

— Афанасий, подойди. И ты, Демьян. Свидетелями подпишетесь.

— Хозяин, я в этом не понимаю, — Афанасий взял лист за уголок, как горячий. — Мне тут что писать?

— Тут понимать нечего: ты видел, как я стоял на коленях у колодца?

— Видел, я уже подходил тогда.

— Значит, ставь фамилию и число, и всё.

Подписались оба, Афанасий крупно и с нажимом, Демьян мелко, в самом углу, и я сложил лист и отдал его Демьяну.

— На почту. Заказным, с уведомлением, на имя следователя Гронского.

— А деньги на отправку? — и тут же покраснел, потому что понял, что спросил.

— Из субботнего расчета вычтешь.

Аглая с Прокопом разбирали к тому времени укладку, вытащенную Захаром, прямо на снегу, на разостланном тулупе, потому что складывать её было некуда. Замок и петли уцелели, огонь снаружи только облизал железо и покоробил кожу на крышке, а внутри все лежало сухое. Расходная книга нашлась сразу, и корешки почтовых переводов лежали подшитые, пачка в палец толщиной, и все с одним и тем же почерком отправителя, и почерк был Захаров. Значит, спрашивать больше не у кого и незачем: все эти годы четверым платил старик, из своего, своей рукой, и на почту ходил сам, и мне не сказал об этом ни разу.

— Хозяин, — позвала Аглая, — а писем нет.

— Каких писем?

— Материных, из шкатулки. — Она перебрала укладку до дна, вынула чью-то запасную рубаху и старую бритву. — И тетради нет, прошитой, в клеенке, и шали материной нет, с росчерком по углу. Все они тут были, я сама видела в среду. Куда они делись за ночь?

Сгореть они не могли: укладку вынесли закрытой, я сам её волок, и внутри всё сухое, вплоть до газеты на дне. Аглая всё это время смотрела мне в руки и молчала.

На месте материной комнаты пепел лежал ровно, и в нем торчали пружины и чугунная ножка от кровати. Сундук стоял в углу, обгорелый до железа, и крышка на нем выгнулась и лопнула.

— Поддевать, хозяин? — Васька уже примерялся ломиком.

Крышка отошла с одного нажима, и верхний слой в сундуке выгорел в труху, а ниже трухи лежало сложенное платье, ситцевое, в мелкий горох, целое, только по краю тронутое коричневым, а под ним её шкатулка, раскрытая жаром, с уцелевшей оковкой, и в ней ничего, кроме золы. Я вынул платье, встряхнул, посмотрел, и оно мне ничего не сказало. Мне пятый год шел, когда её не стало, и платья этого я не помню совсем.

А кольцо я нашел рукой, когда шарил в углу, где стоял её столик. Черное от копоти, гладкое, без камня, оно оказалось теплым, едва я его поднял, не горячим, как всё вокруг, а именно теплым, и остывать не собиралось, хотя железная ножка от кровати рядом с ним уже брала холодом. В шкатулке такого не было, и в расходной книге, где Аглая писала всё, вплоть до гвоздей, такого не было тоже.

Показывать я его никому не стал, а просто зажал в кулаке. Тепло от него шло ровное, сухое, изнутри, а не от пожара. Всё, что нагрелось за ночь на этом дворе, к утру уже отдавало холодом, а кольцо грело, и до самого вечера я его из руки так и не выпустил.

Стоял я и смотрел, как Кондратовы люди на выгоне ставят треногу и тянут свою ленту. Она хлопала на ветру и загибалась через двор, наглухо отрезая меня от того места, где мне к субботе полагалось намыть и заплатить.

Считали они складно: бумаги из укладки украдены до огня, Захар в лазарете, дом сгорел, а земля отсечена. По их счету выходило, что оставили они меня на пепелище с пустыми руками. И копать мне теперь негде, и платить нечем.

Только они не знали того, что я ночью нащупал у колодца. За ленту и впрямь нельзя было зайти. Но чтобы вытянуть свое из-под чужой земли, лопата мне больше не требовалась — теперь я умел брать жилу за горло голыми руками, и рукам этим было плевать на их заборы.

Ворота я толкнул плечом, потому что створку за ночь повело от жара и снизу прихватило наледью, и не успел выйти на дорогу, как сзади по мокрому насту зачавкали сапоги.

— Ярослав Дмитрич, стойте! — Васька догнал меня уже за столбом и сунул мне в руки узел, замотанный в клетчатую базарную сумку. — Матушка велела в руки отдать, а сказать самому, при вас…

— На ходу говори, — стоять посреди этого двора было тяжелее, чем идти по нему, и я пошел.

— Ремезова, Ольга Ремезова, — он оглянулся на людскую, будто мать могла услышать его через весь выгон. — За околицей Гнезда, у старой промывки, последний двор, а дальше одни ямы да вода.

Имя это я услышал впервые, зато про знахарку он мне уже говорил — у конюшни, еще до Совета, одним материным словом, вас бы, мол, к знахарке, — без имени и без двора, и отмахнулся я так, что парень с тех пор не подходил.

— Чего ж ты двор не назвал сразу?

— Матушка не велела, пока сами не спросите, — Васька полез в карман за телефоном, будто там лежал ответ, и сунул его обратно. — Да и звонить туда некуда, аппарата у неё нет. К ней ездят.

Телегу он выпросил у соседей, пока я лазил по головешкам, и выпросил без денег, потому что денег в то утро не было ни у кого. Возчик сидел боком, свесив ноги наружу, и курил в кулак, а мерин под ним был старый, мокрый до брюха и весь в серой каше с отвалов. Васька перекинул сумку через борт и полез третьим, меня не спрашивая.

— Тебя не звали.

— Чужого она на двор не пустит, а меня пустит, — он устроился на соломе, как дома. — Я с матушкой к ней ездил, когда у Прокопа нога открылась.

Дорога на Гнездо — не дорога, а промоина между отвалов: снег лежал по низам грязными языками, но вода шла поверху всюду, и колесо то и дело садилось в неё по ступицу. Со дня, как схоронили Спиридона, не стаяло и вполовину, а по мне так прошла с тех пор целая зима и еще зима сверху. Кобыла моя стояла в залоге, «газель» ночью увезла Захара в амбулаторию и назад не вернулась, и ехал я потому на чужой телеге и за чужой счет.

— Гаврилов утром что передал?

— С Демьяном передал. Живой, мол, а больше ничего…

— Ну хоть живой.

Поселок этот стоит на старой промывке, по ней и назван: гнездом тут зовут не птичье, а место, где порода легла кучно. Такое здесь когда-то нашли и выбрали до дна, а промысел, что нынче ходит под тем же именем, к поселку никаким боком не относится. Путают их постоянно, промывку бросили давно, ямы затянуло ивняком, и последний двор у бровки был тот, куда мы ехали.