Стоял двор в воде по самые мостки, кинутые от калитки до крыльца, и под ними чернело и не уходило. Собака гремела цепью у сарая и лаяла хрипло, без злобы, будто по обязанности. Хозяйка вышла раньше, чем я слез с телеги, — немолодая, в мужской телогрейке и резиновых сапогах, — и пошла ко мне по доскам, вытирая ладони о подол.

Здороваться она не стала и не спросила ни имени, ни рода, ни зачем приехал. Взяла меня за запястье, как берут ведро за дужку, отвернула рукав шубы вместе со свитером и перехватила предплечье обеими руками, сильно, снизу большим пальцем. Ладони у неё были горячие и сухие, и держала она так, как держат чужую вещь, прежде чем её оценить.

Медленно палец её пошел от кисти вверх по самому краю знака, стал, двинулся дальше и стал опять.

— Дважды, — обронила она в сторону, будто считала мешки на весах. — И недавно, и не по мерке.

— Что дважды?

Руку она бросила и вытерла свою о телогрейку, как вытирают после мокрой рыбы.

— Ступай, откуда приехал.

— Я на час всего, и не лечиться, — бросил я ей в спину.

— Тем более ступай, — она уже шла к крыльцу, и доски под ней качались. — Безродных не лечу и на слово не беру, а свезли тебя — пускай свезут обратно.

Васька соскочил с телеги прямо в воду, по щиколотку, и, шлепая, побежал за ней с сумкой на вытянутых руках.

— Тетка Ольга! Это от матушки, от Аглаи Никитичны, она в руки велела!

Хозяйка остановилась на нижней ступени, посмотрела на сумку, потом на мальчишку и уж потом на меня.

— Развяжи.

Он развязал на перилах: полотенце, узелок с сушеным, чистые тряпицы, стопка холста, а сверху — материнская записка. Писана она была той же рукой, что вела нашу домовую книгу с барыниных времен, и держала её Ольга на отлете, читая долго и не по одному разу.

— Аглая меня выходила в ту зиму, когда меня из Гнезда гнали, — она сложила листок и сунула в карман телогрейки. — За мной за это долг барскому двору, и я его не отпираю.

— Стало быть, посмотришь?

— Посмотрю, — кивнула она. — Даром не стану. Ни тебе, ни кому.

— Денег при мне нет.

— Мне и не деньги, — Ольга показала подбородком за угол дома, туда, где под срубом стояла вода. — С осени под полом озеро, венец гниет, зимой держало, а теперь пошло. Вычерпаешь до сухого и отведешь, чтобы назад не набралось, а сделаешь это сегодня, пока видно. Не управишься — уедешь, как приехал.

Кольцо у меня было зажато в левом кулаке, и не выложил я его ни на телеге, ни здесь, у чужого крыльца. Грело оно ровно и сухо, как со вчерашнего вечера, и разжимать пальцы я не собирался ни за какую воду. Работать же с кулаком, в котором лежит железо, — дело отдельное и злое.

— Ведро дай.

Подполье открывалось из сеней, люком в полу. Тянуло снизу тем самым духом, какой я с прошлой осени узнаю без ошибки. Воды там стояло выше колена, в ней плавали доски, мокрый картон и всплывшая картошка, и на всё это смотрела с провода лампочка. Шубу я скинул в сенях, свитер стянул следом и полез в одной рубахе, потому что мокнуть в шерсти — самому себе делать хуже.

Сперва я просто черпал и подавал наверх, как черпает всякий, кому дали ведро.

Потом встал под люком, положил ладонь на мокрый венец и потянул через горло, как тянул прошлой ночью у колод. И жила отдала сразу, теплой тугой волной, от которой на плечах вздыбило рубаху и зазвенело в зубах. Вода же не шевельнулась ни на палец, а стояла, как стояла, черная и спокойная. Налиться я мог хоть до краев, а сдвинуть её мог только ведром.

Ну и ладно, ведром так ведром.

Шло это долго. Я черпал и подавал наверх, Васька принимал и таскал за угол. Возчик сперва сидел на телеге, потом плюнул, привязал мерина и стал носить с нами, и вымахали мы из-под пола столько, что вокруг дома встало новое озеро. Ольга смотрела с крыльца, ни ведра не взяла и не подсказала, где легче. А когда я сел на нижнюю ступеньку, она просто перешагнула через мои ноги и ушла в дом.

Канаву мы били от угла сруба через огород, к низовой, а за низовой начинались старые ямы. Земля сверху отошла на ладонь, а глубже держала намертво, и лом брал её плохо, короткими белыми крошками. Кайла у знахарки не нашлось, а лопаты были негодные, и треснувший черенок пришлось прихватывать проволокой.

— Барин, а если наискось? — Васька мерил глазом от угла к бровке. — Так короче выйдет.

— Короче, да выше. Вода вверх не пойдет.

— А если…

— Копай, где сказано.

Мерзлую корку я приноровился откалывать ломом на весу, и дело пошло скорее, а возчик светил нам с борта фонарем. Ладони к тому времени были уже не ладони: сошла кожа под пальцами, полопалось на сгибах, а левая, с кольцом, разошлась поперек. Кровь на черенке подсыхала и делалась липкой, и держался он от этого даже лучше, чем сухой.

Прорвало под самый вечер, когда небо над отвалами дошло до цвета старого олова. Вода из огорода пошла в низовую сама, сначала тонко, потом с чавканьем, унося прошлогоднюю ботву, и слышно было, как под срубом оседает и тянет.

Кончил я на четвереньках, потому что руки не держали, и так и стоял над своей канавой, глядя, как уходит вода.

Ольга спустилась с крыльца, обошла работу кругом, ткнула сапогом в отвал и вытерла руки полотенцем.

— Теперь моя работа, — она подала мне это полотенце. — Иди в избу, руки покажешь после.

Натоплено в избе было жарко, пахло тем же сушеным, что лежало в материном узле, и на столе под клеенкой уже стояли таз, свеча в блюдце и полотняный жгут, свернутый кольцом. Меня она посадила под лампу, села напротив, взяла мою руку в свои и повернула так, чтобы знак лег на просвет.

— Больно будет по краю. Терпи, не дергай.

Жгут она держала над свечой, пока он не занялся, и тогда прижала тлеющим концом к самой кромке знака. Вела не по середине, а по обводу, медленно, как обводят карандашом по линейке. Пахнуло травой и паленым. Кожа взялась белым, зашипела и села, а знак под ней остался, как был, и край его выступил из-под ожога чище прежнего.

— Не берет?

— Вижу, что не берет, — она смахнула пепел на пол. — Значит, не по коже стоит.

— А по чему?

— Молчи пока.

Потом она резала. Лезвие Ольга обожгла в той же свече, взялась левой рукой у меня под локтем, чтобы жила поднялась, и пустила кровь у сгиба в таз, как пускают дурную. Шла та темная, густо, и я смотрел, как она вьется в воде, и ждал, что вместе с ней хоть немного сойдет то, за чем мы сюда лезли. Знак от этого не потускнел и на волос, и тепло от него шло прежнее, ровное, будто из-под кожи.

— Хватит, — она прижала тряпицу и завернула мне руку в локте. — Держи так.

— Ты этим и лечишь?

— Этим я пробую, а не лечу, — Ольга отставила таз и пошла к печи. — Лечить тут нечего, а посмотреть еще есть чем.

Оставалось серебро. Лежало оно за печью, в шкафчике, под тем самым ключом с гвоздя. Принесла его Ольга в тряпице и развернула на клеенке, и оказалось это не цепь и не ложка, а браслет. Старый, темный, с разомкнутым замком и с чужим клеймом внутри обода — родовое серебро, у которого хозяева были и, надо думать, до сих пор есть. Надела она его мне на предплечье поверх знака и свела края, и сперва ничего не сделалось.

Металл начал теплеть.

Теплел он медленно, потом скорее, и дошло до того, что я сквозь ожог по краю почувствовал, как греет он с изнанки. Сняла Ольга браслет не пальцами, а через тряпицу, отдернув руку так, как отдергивают от плиты. Лег он на клеенку и остался лежать теплым, и смотрела она на него дольше, чем на мою руку.

— Всё?

— Всё, что знаю, — отозвалась она без всякого выражения. — Теперь ты потянешь при мне.

Таз она поставила мне на колени, налила туда воды из ковша и села рядом, положив свою ладонь поверх моего запястья.

— Вполсилы. Как воду из чашки, а не как из реки.

Тянуть я начал, и жила отозвалась издалека, глухо, через все версты мокрой земли между её двором и моими колодами. Ольга сжала мне запястье почти сразу и не дала взять даже на глоток.