Чай он допил и посмотрел на план снова, уже без надобности, как смотрят на старую вещь.

— Барыня ваша прошение подавала не раз, и последнее было толковое, с этим самым планом. А ходу почему не дали? Не потому, что кто-то злой, а потому, что после закрытия квартала Стужино пошло по описи выморочных, а выморочное лежит и ждёт наследника с бумагой. Прошение ушло в общий короб и лежит там, где такое и лежит.

— А земля?

— А земля ничья, оттого заявку и приняли. Была бы чья — вас бы и слушать не стали.

Промокнул он строку, закрыл журнал и придвинул мне план обратно через стол.

— И последнее, за что вы мне спасибо не скажете. Кто эту графу с утра, как отопрут, читает первым? Не Совет и не я, а тот, кто держит промысел по ту сторону межи, потому что у него в присутствии сидит свой человек и читает всё, что касается их линии. И спорить он будет не про доход, доход у вас теперь бумажный и чистый. Спорить он будет про столб.

— Столб стоит с барыниных времен.

— Столб деревянный и вкопан в мерзлое, — он поднялся и стал застегивать пальто, не глядя на пуговицы. — Ночью его выдернут и переставят на сажень в вашу сторону, а поутру потребуют нового межевания, и покуда землемер ходит, мыть нельзя ни им, ни вам. Так делали при вашей матери и до неё.

На улицу я вышел через кухню, в ясную и звонкую ночь, перебивающую выхлоп прогретой машины.

Серый седан стоял у присутствия без огней. Конвойный на переднем сиденье кивнул мне, как знакомому, и снова уткнулся в телефон. Спрашивать, кого Инквизиция дожидается у черного хода, я не стал. Гадать было некогда.

Захар ждал у выезда с заведенным мотором и тяжелым ломом в кузове. Выехали мы немедля, потому что графу отпирали с рассветом, и до этого рассвета мне предстояло отстоять собственную границу.

Всю дорогу я смотрел в темноту за лобовым стеклом и думал об одном. О тонком деревянном столбе с морозовской жестянкой, который чужие руки прямо сейчас выдирают из мерзлой земли, чтобы вкопать поближе к моим колодам. И объяснять этим людям, где проходит моя межа, я собирался не по закону, а тем самым ломом.

Гравий у волковского крыльца лежал свежий и крупный, кресло шло по нему тяжело, и последние шаги до ступеней я почти нёс его на весу, а Анастасия придерживала ладонью спицы аппарата, чтобы железо не било по ноге на каждом камне. У машины, как ему и было велено, остался Захар, и от ворот на нас глядели двое чужих шофёров, а делать им было решительно нечего. Наискось падал из высоких окон свет и лежал на камнях длинными жёлтыми полосами, и в этих полосах видно было, как несёт от реки мелкий колючий снег.

Всю дорогу от Стужина она молчала и смотрела в боковое стекло, а у поворота на аллею вдруг велела остановиться и поправила себе воротник обеими руками, придирчиво, как перед выходом к людям, хотя выходить ей было не на чем.

— Отец сегодня при гостях, — обронила она. — Значит, откажет вежливо, а не сразу. Вам это на руку, разве нет?

— А вам? — не удержался я.

— А мне всё равно, — усмехнулась она в стекло. — Катите.

Захар, вылезая, подал мне кресло из кузова, а Ярополк принял его снизу и разложил на гравии сам, потому что руки у меня были в подсохшей грязи с колод и вытирать их было уже негде и некогда.

— Ворота держат настежь, — кивнул Ярополк в темноту за фонарями, где кончалась аллея. — Стало быть, ждут ещё кого-то, и не одного. Тебе это как, нравится?

— Один пойдёшь? — придержал Захар створку вполголоса.

— С княжной, — отозвался я. — Стойте тут оба и мотор не глушите.

Юлиан вышел на верхнюю ступень раньше, чем я поставил ногу на нижнюю, и встал ровно посередине, сложив руки перед собой так, как складывают их люди, привыкшие не пускать вежливо.

— Вечер закрытый, любезный, — начал он, глядя поверх моей головы. — Подвозить велено с той стороны дома, там разгрузка, и там тебе всё…

Кресло я развернул к свету боком, и он оборвался на середине слова, потому что увидел аппарат, следом руку на подлокотнике и лицо.

— Юлиан Карпович, — уронила Анастасия, не поднимая головы. — Долго мне тут сидеть?

— Княжна… вас же не ждали, вас же в больнице…

— Порог у вас высокий, Юлиан Карпович, а колёса низкие, — перебила она. — Понесёте сами или кликнете кого?

Дальше он всё сделал быстро и правильно, как человек, двадцать лет не ошибавшийся с именами: сбежал вниз, придержал створку, крикнул кому-то внутрь про порог и объявил в залу поставленным голосом, что прибыла княжна Анастасия Волкова. А того, кто толкал кресло, объявлять не стал, губы у него при этом шевельнулись впустую, и я прошёл в двери следом за её именем, как проходит вещь, внесённая вместе с хозяйкой.

Залу эту я узнал раньше, чем поднял глаза, — по запаху горячего воска пополам с духами и по тому, как звенит хрусталь под потолком, где звук не глохнет, а поднимается и висит.

— Князь Волков! — окликнул я через головы, не дожидаясь, пока меня разглядят. — Дело к вам, и короткое!

Голоса у ближних столов оборвались не оттого, что кто-то меня узнал, а оттого, что через залу Волковых так не кричат, и человек у камина обернулся с бокалом, не донеся его до губ. Медленно, как поворачиваются к прислуге, разбившей посуду где-то далеко за спиной, повернулся от второго окна князь Игнат.

— Слово рода за меня в Совете, — продолжал я, идя к нему через расступившийся паркет и слыша, как за мной катится шёпот. — Плачу долей с приискового съёма, помесячно, с первой воды.

— Экая манера, — протянул князь и отдал бокал подошедшему лакею. — В дом входят молча, вас не учили?

— Меня в этот дом молча не впустили, — отозвался я. — Так что, князь?

Дорогу мне заступил плотный господин в летах, с орденской ленточкой на лацкане и с тем выражением лица, какое бывает у людей, привыкших мирить за столом ссорящихся, и заступил мягко, боком, как заступают приятелю.

— Молодой человек, у нас тут вечер, а не присутствие, — улыбнулся он мне. — Дела делаются в понедельник и через управляющих, неужто не подождёт?

— В понедельник у меня вода пойдёт мимо колод, — обошёл я его. — Сударь, вы не подвинетесь?

Охотно он подвинулся, а после сказал соседу что-то короткое, отчего сосед оглянулся на меня уже с интересом.

Кресло Анастасии отвели к камину две женщины в платьях, и она даже не оглянулась, а отец на неё не посмотрел вовсе, и по тому, как он не посмотрел, было понятно, что не смотреть он собирается весь вечер. У колонны дама сказала своему кавалеру, что нынче, кажется, подают с разговорами, а кавалер ответил ей, что подают, во всяком случае, не скучно. Князь повёл подбородком в сторону оконной ниши, и я пошёл за ним, а гости за спиной заговорили заново, но тише и уже не про то.

В нише пахло сквозняком и мокрым камнем, портьера отсекла свет, и лицо у князя оказалось не сердитое, а скучающее, будто мы с ним торговались уже трижды и оба знали, чем кончится.

— Долю пополам, — обронил он, глядя в тёмное стекло. — И не морщься.

— За что пополам?

— За то, Чернышев, что в свете уже говорят, под чьим надзором ты нынче ходишь, а слово рода за поднадзорного стоит дороже слова за простого голодранца, и разницу платит тот, кто даёт слово, — он повернулся ко мне и посмотрел прямо, чуть сверху. — Или ты воображал, будто с прииска новость идёт медленнее, чем из присутствия?

— Я воображал, что цену назначают за работу, а не за слухи.

— Слух и есть работа, любезный, чужая и уже сделанная, — усмехнулся он и покачал головой, как качают ею, глядя на плохую лошадь. — Мне за тебя в Совете вставать, а после с людьми Морозовых у себя же в конторе разговаривать, и разговаривать не раз. Дёшево ли это, по-твоему?

— Съём с прииска идёт на полной воде, и половина этого съёма больше, чем ваша контора берёт с межи за год.

— Очерёдность нарядов в гильдии двигают не старшинством и не жребием, а тем, что у нас в конторе зовут смазкой, и смазку эту носят ко мне, — разглядывал он собственное отражение в тёмном стекле, — так что подумай на досуге, отчего твои колоды стоят в очереди третьими и стояли бы четвёртыми, вздумай я поморщиться.