— А ваш-то в этом резон какой?

Он поднял голову, и лицо было усталое, без игры.

— Простой, — процедил он. — Пока вы под подпиской, вы мой. Без подписи вы ничей, а ничьими кто занимается? Другой отдел, и там я вам не помогу ни словом. Дело перестанет быть моим сегодня к вечеру.

Лист был обыкновенный, отпечатанный на плохом принтере, и прочитал я его весь, включая мелкое внизу, где стояло, что копии на руки не давали, а подлинник шёл в производство.

— Мне копию.

— Не дам, не положено, — он и не поморщился. — Подшивается в дело.

— А читать это, кроме вас, кто будет?

— Я и учет клейм, там подшивают по номерам, — он забрал лист и вложил его в папку. — Ложится всё в моё производство, а оно одно, то самое, кузнецкое, по которому вас и возили. Другого дела я не веду и не возьму, покуда это не закрыто.

Ручку он подал свою, а расписался я полным именем, как в домовой книге, и Гронский тут же перевернул лист и постучал ногтем по графе.

— Первая строка — сейчас. Что вы делали этой ночью на воротах прииска и после ворот.

— Запер горло жилы рукой. Утром отпер.

— Слово в слово так и пишите, — он смотрел, как я вожу ручкой, и на середине строки остановил. — «Рукой» уточните. Ладонью, обеими, через камень, через воду?

— Ладонью, через камень.

За спиной у меня в это время негромко разговаривали, и слышал я весь разговор: молодые спрашивали у Афанасия, правда ли, что серый из Инквизиции и что теперь тут казенный догляд, а старик отвечал, что доглядывать станут за хозяином, а не за ними.

Кончилось на середине обеда: двое поднялись, отряхнули колени, положили лотки на настил, и старший выговорил в мою сторону, ни на кого не глядя:

— Мы не воры, барин, ты не думай. Как тебе объяснить-то? Брат у меня под подпиской отходил свое и вышел чистым, а с тех пор его никуда не берут, кроме казенной артели, и платят там против людской смешно. Насмотрелся я, второй раз в доме такого не хочу.

— Расчет за день оставьте себе.

— И оставим, — буркнул он, и они пошли к воротам мимо конвойных, и никто их не тронул.

Пересчитал я снова, уже про себя, и поправил ведомость, зачеркнув прежнее.

— Второе, — Гронский сложил папку и придержал её в руке. — Промысел на кого пишете?

— На себя.

— Не выйдет. Род за вами какой записан? По реестру вы безродный, а безродный владельцем промысла не значится, ему в графе нет места. Землю вы подали, доход с неё считают, а заявку на промысел подписывает за вас тот, у кого род есть или кто в чьем-то роду записан.

Захара я позвал от «газели», где он возился с креплением грохотов, и он подошёл, вытер руки о штаны, выслушал и, не спросив ни о чём, взял ручку.

— Сажин Захар Кузьмич, — выговорил он, выводя буквы крупно. — Вассальный дома Чернышевых.

— «Вассальный» тут не пишется, — заметил Гронский.

— Пишется, — Захар дописал и поставил точку с нажимом. — Кому надо, тот прочтёт.

Вскоре серый седан уехал, и на прииске всё стало моё, кроме бумаг, а бумаги были чужие: одна на Захаре, другая в папке у следователя, и на обеих моя рука.

Намытое я взвесил сам, при Афанасии, и вписал в разлинованную от руки ведомость. Цифра вышла живая — небольшая, а живая, и первая с той земли, на которую я подался. Свёз намытое Захар на приемку, расписавшись за меня своим именем, и вернулся к сумеркам, отдав с весов приемщикову долю.

За третий гребень «Талого Лога» мы поехали, как только Захар вернулся с приемки. Взял я людей и его, и по дороге никто не разговаривал, потому что все знали, зачем едем и что придется вынимать.

Крепко завалило створ горловины: рухнула не порода, а вся деревянная обделка со стойками, и поверх лежала туша, оставленная мной ещё до Кузнецкого и на морозе сросшаяся с камнем. Разбирать пришлось от края, снимая по стойке и подпирая брусом каждый выход, и работали мы, пока фонари не стали давать больше тени, чем света.

Спиридона нашёл Афанасий, по сапогу.

— Тут, — позвал он и больше за вечер не сказал ничего.

Долго вынимали, зато вынули целым, что бывает нечасто, а куртку я снял свою, потому что накрыть было нечем.

На Дербеневскую приехали затемно, и во дворе горел один фонарь над помойкой. Наконец Настасья Лаптева вышла на стук в тапках и накинутом пуховике, отодвинула край куртки и постояла так, сколько ей было нужно, а дочка стояла в дверях и не выходила.

— Обещал к субботе, — проговорила она наконец.

— Раньше вышло.

— Раньше, — она застегнула пуховик и стала считать вслух, ровно, будто по бумаге: — Место на Даниловском — двадцать восемь тысяч, если рядом с его матерью, а не рядом дешевле, только я не рядом не хочу. Вынос и яма — восемь тысяч. Плита самая простая, с буквами, без карточки — тридцать одна тысяча, и это без установки, установка весной, потому что зимой земля ходит.

Слушал я и считал за ней, и выходило больше, чем дала первая промывка на колодах, и заметно больше.

— За место у меня внесено, — прибавила она тем же ровным счетом. — С последнего его расчета, что контора выдала осенью. Вынос берут после, с ямой вместе, остается плита, а плиту в камнерезной принимают с задатка, и задаток у них треть.

Достал я привезенное Захаром с приемки и отсчитал ей задаток прямо на капоте, при фонаре, а она пересчитала следом и остаток вернула мне в руку, не объясняя зачем.

— Остальное к весне, к установке, — сказал я. — Раньше не надо?

— Раньше и не примут, у них до земли работа стоит.

Кивнула она, не поблагодарив, и, повернувшись к подъезду, обронила в сторону, будто вспомнила:

— Знаешь, почему его в конторе в пару никто не брал? Думаешь, из-за нрава? Не из-за нрава. У него левая рука с давнего обвала не разгибалась до конца, он её в рукаве прятал и в паре тянуть не мог, вот и списали в одиночки. И воду он обходил по той же причине: руку в холодной сводило так, что лоток не удерживал. А в забое сухо, и в забое он был лучше многих, только одному там нельзя.

— Он мне про руку не сказал.

— Он и мне про неё не говорил, — она потянула дверь подъезда. — Всю жизнь не говорил, а я всю жизнь знала.

Закрылась дверь раньше, чем я успел сказать слово, и вышло правильно.

— Без сна ты который день, — обронил Ярополк, и обронил без жалости, будто вел счет чужому добру. — К ночи руку с горла снимешь не там, где метил, и вода пойдёт куда сама знает.

— До трактира дотяну.

— Дотянешь. А дальше не тяни.

Харитона я перехватил в трактире напротив присутствия, где служилые ужинали в долг под жалованье. Сидел он в углу, спиной к залу, перед ним стояли солянка и чай, а у локтя лежал сложенный лист, тот самый, что принесли ему вчерашним полднем, уже с чужой пометкой.

Ведомость и материн межевой план я положил на стол, накрыв ими меню.

— Ведомость с колод за межевым столбом, — объявил я. — Первый день. Вписывай в графу.

— Здравствуйте сначала, — он отодвинул солянку, развернул план и склонился над ним близоруко, водя пальцем по линиям. — Так… столб, канава, отвал старый… а промысел на кого записан?

— На Сажина Захара Кузьмича.

— И хорошо, что не на вас, вас бы завернули, — он выпрямился и потянулся за реестровой выпиской. — Доход, Ярослав Дмитриевич, в эту графу считают с земли, а не с имени того, на кого записан промысел. Земля ваша по заявке, колоды на ней стоят — значит, пойдёт.

— Пиши.

Долго писал он, приговаривая под нос каждое слово, а я смотрел сверху, как в графе появляется строка.

— А очередь? — спросил я, когда он поставил число. — Заявка моя какой стоит?

— Второй, — отложил он ручку и выговорил просто, без удовольствия: — Механика короткая. Видите пометку сбоку, вон ту? Казенный запрос от ведомства, и держит она заявку за тем, кем ведомство занимается, а снимается вместе с делом. Пока дело живо, вы вторым и никуда не денетесь, зато и подвинуть нельзя.

— Значит, пока я под ним, меня не пересидят.

— Именно. И держат вас, и берегут одной строкой.