Земля за столбом слыла стужинской, а по описи выморочных выходила ничьей, и колоды стояли на ней все. Мыли тут по чужой бумаге на промысел, а бумага на промысел земли под собой не покупала, и выучил я это накануне, отстояв очередь в присутствии.

Вниз я шёл ощупью, держась за перила из трубы, а внизу пахло мокрым камнем и соляркой. Горло жилы я нашёл ртом раньше, чем рукой: с языка пошло знакомое — камень, кормленный сверху и вскрытый неаккуратно, с придавленной стороны. Кровь моя это горло когда-то держала, а держать и запирать — работа одна и та же.

— С придавленной стороны и жмут, — обронил Ярополк из-под затылка, лениво, будто спросонок. — Не в лоб дави, а поперек, как ключом, и держи, покуда камень не привыкнет.

Ладонь я положил на мокрый плитняк у канавы и надавил поперек, как он и сказал, не силой, а так, как поворачивают тугой кран, когда боятся сорвать резьбу.

Сразу вода не встала. Сперва она пошла тише, потом стала спадать ступеньками, обнажая серый ил и застрявшую щепу, и, покуда я обходил нижний ряд, в лотках осталась одна жижа. Вагонетка наверху тронулась сама и встала на середине ската: ворот там крутила вода, а воды больше не было.

Наверху загремело железо, и по лестнице запрыгал свет фонарика, дергаясь по стенке.

— Стой, где стоишь! Кто там ходит? — крикнули оттуда с одышкой. — Тимоха, свети ниже, ниже свети!

Вышли из темноты мужики в ватниках поверх спецовок, у переднего лом, у заднего телефон в кулаке, и подняло их, похоже, не моё железо, а тишина в канаве.

— Пустышка стужинская, — опознал меня передний и опустил лом на ладонь ниже. — Ты, что ли, воду убрал?

— Я.

— А обратно?

— Могу и обратно.

Лом он не бросил, но и не поднял, а в свете фонарика стало видно, что руки у него разъедены до мяса и перчаток нет.

— Слышь, — подал голос второй и осекся на полуслове. — Ты нам канаву не мучай, а? Нам на ней добычу брать.

— Кому добычу?

— Конторе, кому же.

— Контора вам сколько не платит?

Молча переглянулись они, и передний в темноте плюнул под ноги.

— Третий месяц как не платят, — процедил он. — Сперва велели ждать конца квартала, потом сказали про пересчет. А ты сам-то как думаешь, долго я на этом протяну? Домой я хожу с пустыми руками, и жена уже не спрашивает, чего принес, спрашивает, чего не принес.

— Тогда слушайте сюда. Воду держу я и держу сам, потому что идёт она не по трубе, а по жиле. Отопру утром, при вас, и мыть будете вы, а платить буду я.

— Ты? — фонарик мотнулся мне в лицо и опустился. — Чем платить-то станешь? Ты же гол как сокол, вся округа знает.

— Знает округа и другое: у весовой мне отказали, а наряд я унес. Приведете старшего — при нём и назову цену.

Ушли они не сразу, покурив на ходу, и уже с лестницы задний крикнул, что Афанасия приведут к свету сами, потому как тот стоял на воротах ещё при Чернышевых-старших и барина не боится. Слово «барин» он выговорил без насмешки, и вышло хуже насмешки.

До света я сидел на ящике у нижней колоды, держа руку на камне, а горло закрытым, как держат собаку, упирающуюся всем весом.

Привели их с рассветом, и с ночными вышла бригада, а пересчитал я её по головам молча, потому что платить собирался с этого счета. Впереди шёл сухой старик в брезентовом плаще до земли и оглядывал по дороге всякую мелочь, как оглядывают чужой двор.

— Афанасий Егорыч, — назвался он, руки не подав. — Ты чей будешь? Барыню вашу покойную знал, а тебя знать не знаю.

— Ярослав Дмитриевич. Работа тут с нынешнего дня моя.

— Твоя, — согласился он и посмотрел на пустые лотки. — Только вода-то чья? Вода общая.

— Смотрите.

Медленно, чтобы не рвануло, я снял ладонь с камня, и вода пошла по канаве обратно, вспухая грязным валом, ударила в колоды и вскоре стояла в лотках по кромку. Бригада молчала, а ночной, с ломом, зачем-то стянул шапку.

— Вон оно как, — протянул Афанасий, и в голосе ничего не дрогнуло. — Ну, положим. А расчет?

— Две тысячи на руки каждому за день и десятая доля с промывки на бригаду сверху, делите как хотите. Расчет в субботу, с первой сдачи, а день пошёл с этого часа.

— В субботу, — повторил он и поглядел на меня так, как глядят на пустой лоток. — А до субботы чем? Обещанием барским? У нас в конторе оно давно лежит и не всходит.

— Деньгами не дам, потому что их у меня нет, и врать вам я не стану. Дам залог.

Захара я кликнул наверх, и он свел в ворота кобылу с телегой, распряг у насосной и намотал повод на скобу. Тягло на дворе одно, и на нём и дрова, и пахота.

— Кобыла с телегой ваши, если в субботу расчета не будет. Уводите и продавайте, а двор мой останется без тягла до лета.

Молча подошёл старик к кобыле, поднял ей губу, поглядел зубы, ощупал бабку, задержавшись на левой задней, и только после этого обернулся.

— Сам-то знаешь, что она у тебя припадает на эту ногу? — процедил он, отпустив бабку. — Ну да хромое, а живое, за живое дают. Положим, барин. Только знай: не будет субботы — уведем при всех.

— Ты вот чего не спрашиваешь, а спросить должен, — буркнул он. — Почему за ночь с промысла сюда никто не пришёл? Ты ведь ждал?

— Ждал.

— И не придут. Участок за межой контора сняла с довольствия зимой, железо перекинули на штольню и на весовую, а нас оставили мыть руками, потому что списанное железа не просит, и весовщик бывает тут объездом, и то редко. Вчерась у верхнего отвала тревогу подымали, собак пускали — так это у них, а до нас не докатилось.

— А телефон?

— А телефон был у бригадира, да бригадира с довольствия сняли раньше железа.

Коротко и невесело засмеялись люди за его спиной, и с этого смеха всё сдвинулось. Быстро разобрали лотки сами, старший развел народ по рядам, и промывка началась до солнца. Железо я взял тут же: в насосной под верстаком с давних пор лежало списанное конторой — грохоты с рваной сеткой, скребки без черенков да резина в трещинах, и правили это при мне, гнутое о рельс, а сетку сшивая проволокой.

«Газель» пригнал к полудню Захар, и пригнал не наемную: сговорился он на приемке в Гнезде, где намытое брали и без наряда. Поселок так звали с давней промывки, а морозовское дело того же имени тут ни при чём. А сговор вышел такой, что машина ходила под сдачу, приемщик же снимал за неё долю с каждых весов, покуда мы не отдадим разом.

Придирчиво принимал старик железо, штука за штукой, гнул скребок о колено и только после этого пускал в дело, а негодное складывал у настила.

— За грохоты спасибо, а резина-то на что годится? В такой люди по колено в воде простоят до первой простуды, — проговорил он, не оборачиваясь.

— Что нужно, называй сейчас, к вечеру будет и это. Только не купленное, а собранное, и с отдачей после первой сдачи.

— Сапоги на бригаду, бочку под топку и чайник, барин. Люди работают, покуда есть чай, а без чая они работают до обеда.

Бочку из-под соляра выкатили от насосной свою же, чайник Захар обещал снять с материной кухни, а за сапогами пошёл по дворам Гнезда под слово: у кого пара лишняя, тот отдаёт нынче, а берёт с первой сдачи и сверх того. Записал я это на обороте ведомости, и против каждой пары встало чужое имя.

На сером казенном седане приехал Феликс Гронский, когда бригада села обедать на отвале.

Конвойных он оставил у ворот, а сам прошёл к настилу и положил папку на доски, где мы взвешивали.

— Хорошее место, Ярослав Дмитриевич, — оценил он, глядя не на меня, а на колоды. — Тихое. Давно тут моете?

— Час назад было тише.

— Верю. Полдень был вчера, помните? — Он раскрыл папку и вынул лист. — Отсрочку я объявлял при всём Совете, там же она и истекла. Дальше сказки кончаются: сегодня дело либо оплачено вашей подписью, либо к вечеру уходит наверх, и читают его там уже без меня.

— Служба та же?

— Та же и самая узкая, какую я сумел выкроить. Внештатный разборщик чужих клейм, являться по вызову. — Он положил палец на строку и подвинул лист по доскам. — И объявлять письменно всякое применение дара. Всякое, без деления на большое и мелкое.