— Ты мне ещё считать начни, — обронил он без злости. — Половина съёма, помесячно. И ещё одно.

— Какое?

Портьера за его плечом качнулась от сквозняка, князь помолчал ровно столько, сколько молчат перед тем, как назвать цену, поглядел мимо меня в залу, на камин, и не назвал ничего.

— Приедешь — скажу, — бросил он, отводя ткань рукой. — Слово моё за тебя будет.

Руки он не подал и вышел к гостям первым, а я постоял в нише, укладывая в голове, что торг мы кончили, а второе его условие висит непроизнесённым, и с этим непроизнесённым я отсюда и уйду. Обратно идти пришлось мимо тех же самых людей, что разбирали меня по косточкам на прошлом приёме. Замолкали они, когда я проходил, но не отворачивались, а это, в общем, была совсем другая порода молчания.

У лестницы кресло стояло поперёк дороги, и объехать его было негде.

— Стойте, Чернышев, — проговорила Анастасия так, чтобы слышали у ближних столов. — Вы ведь не спросили, отчего в этом доме двенадцать лет не выговаривают вашу фамилию?

— Не спросил, — согласился я.

— И не спросите, я знаю, вы всё привыкли доставать сами, — повела она здоровой рукой, отсылая женщину с водой. — Ваша мать приходила сюда просить.

— Сюда?

— В эту самую дверь, зимой, пешком от тракта, в последнюю свою неделю, — говорила она ровно, полулёжа, приподнявшись на локтях, и рука у неё на подлокотнике не дрожала. — Её не приняли и велели не открывать, а она стояла у ворот дотемна, и в доме были гости, вот как нынче, и музыка была.

Стихли шаги у камина, кто-то поставил бокал на мрамор слишком громко, а князь Игнат за моей спиной продолжал разговаривать с гостем, и голос у него не сбился ни на слово.

— Ворота ей открыла девчонка, — договорила княжна и вот теперь подняла глаза. — А дворовым не велено, хозяйской же дочери никто и не думал запрещать, потому что хозяйской дочери такое в голову не приходит. Я её впустила в людскую и напоила чаем, её оттуда вывели при мне, а меня выпороли при дворне, чтобы прочие видели, и ключница считала вслух.

— И фамилию с тех пор в доме не говорят.

— Не говорят, — подтвердила она и усмехнулась одной стороной рта, и усмешка вышла злая. — А я двенадцать лет не поворачивалась ни на чью, в конторе же на вашу повернулась через весь зал, потому что мне её при мне и назвали. Так что не воображайте, будто я вам благодарна или будто мне вас жаль: я тут за своё. Понятно излагаю?

Отвечать на это было решительно нечем, и я не ответил ничего, а она сама тронула колесо здоровой рукой и отъехала к камину, освобождая мне дорогу. Сзади пошёл тот ровный гул, какой поднимается, когда два десятка человек одновременно делают вид, что не слушали.

Держался гул недолго и оборвался сам собою, потому что от дверей потянуло холодом с улицы и по паркету прошёл тот особенный шорох, с каким целая зала разом поворачивает головы в одну сторону. Юлиана среди гостей уже не было, я успел увидеть только его спину в проёме да лакея, бежавшего за ним боком и придерживавшего поднос. Во дворе хлопнули дверцы, раз и другой, по гравию прошли трое, тяжело и не спеша, и свет из высоких окон лёг им на плечи теми же жёлтыми полосами, какими ложился у крыльца на меня.

В залу он вошёл с двумя за плечом, и Юлиан объявил его громко, с удовольствием, как объявляют долгожданного гостя. Морозова знал я до сих пор только издали да по бумагам, а вблизи он оказался моложе, чем я думал, и одет был дороже всех в этой зале.

— Чернышев, — позвал он от дверей, не подходя. — Кривого помнишь?

Разом повернулись гости у камина, и мне пришлось выйти на середину, потому что отвечать из-за чужих спин было нельзя.

— Наёмник нашего дома, — продолжал Ратмир, идя ко мне ровным шагом. — Ночью, у Дровяных складов, лаз со стороны отвалов. Оставили его там живым, а нашли иначе. Я приехал спросить с тебя за него при людях, чтобы после не говорили, будто Морозовы спрашивают втихую.

— И спрашиваю я не как чужой, — прибавил он, не повышая голоса, но так, что слышно стало до самой лестницы. — На том отборе тебя выкликали по списку, а в список тебя вписал я, сам, своей рукой, безродного и поперёк старшины. Так чей это покойник выходит, твой или мой?

— Спрашивай, — отозвался я.

— И пусть зала знает, с кем стоит рядом, — остановился он в трёх шагах и заговорил громче, разворачиваясь вполоборота к гостям. — Чернышев ходит под казённой подпиской. Всякое применение дара обязан доносить письменно следователю, и здесь об этом, надо думать, никто…

— Хожу под подпиской! — перебил я в полный голос, раньше, чем он кончил фразу. — С понедельника. Ведёт меня следователь Гронский, а вы, князь, сказали это зале вторым, потому что первым сказал я.

Не сбился он ни на шаг, и по глазам было видно, что этого он ждал и что заготовлено у него было другое, — а лёд с ладони пошёл у него на середине моего слова, без замаха, коротким толчком в грудь, как бьют, когда хотят не убить, а положить при всех.

Ловить надо было в упор, и я поймал в упор.

Ладонь ожгло сухим холодом, и я потянулся за силой туда, где брал её у себя на прииске, — не в свой запас, потому что свой у меня выбран до донышка ещё на Потоке, а вниз и вбок, за много вёрст отсюда, к нижней колоде, где под мокрым камнем стоит горло жилы, взятое ладонью и отпертое при бригаде. Шла в нём вода на полную, и черпать оттуда оказалось делом простым и понятным, будто из своего ведра у крыльца, и никакого сопротивления я не почувствовал вовсе. Само откликнулось горло, без уговоров и без нажима, сила поднялась по руке снизу вверх, тяжёлая и холодная, с тем самым вкусом мокрого камня, знакомым мне по колодам, и лёд, вцепившийся мне в пальцы, стал мокрым и тёплым, а после его не стало вовсе, и только вода закапала на паркет между нами. Остаток я не удержал в себе и не выпил, а пустил его назад по той самой тонкой ниточке, какая всегда тянется от приёма к хозяину, и Морозов дёрнул плечом, будто его толкнули изнутри, разжал пальцы, и с его ладони на паркет закапало то же самое.

В голове коротко встала строка, которой раньше не было: Статус называл мою ступень Ключом.

Держать горло запертым для этого, выходит, не требовалось вовсе, хватка осталась за мной и на открытой воде, и стоял я не на своём запасе, а на реке, до которой полдня езды, и сообразил я это раньше, чем опустил руку.

Вразнобой выдохнула зала, где-то у окна женщина сказала «ох», лакей с подносом остановился на полушаге да так и стоял, а Морозов смотрел не на моё лицо, а на собственную мокрую ладонь, следом на мою, и смотрел долго, как смотрят на цифру, что не сходится.

У дверей, за плечами лакеев, стоял Ярополк, в залу мною не званый и, стало быть, вошедший следом за морозовскими. Глядел он на воду под моими пальцами и не сказал ничего, ни слова, ни полслова, а молчание это я разобрал лучше, чем разобрал бы любую сказанную им вслух вещь.

— Ты его не съел, а отдал назад, — проговорил Ратмир негромко, будто самому себе. — Это у тебя что было?

— Вернул, — подтвердил я. — Вам же и вернул, князь, до последней капли.

— Юлиан! — крикнул я, не оборачиваясь. — Лист и ручку, быстро!

Распорядитель принёс всё с бокового столика, где лежали карточки для гостей, и я объявил вслух, на всю залу, как подписка того и требует: что дар применён мною здесь, в доме князя Волкова, на гашение чужого удара, и что доношу я об этом немедля. У гостей за спиной кто-то сказал соседу, чтобы тот замолчал, и больше не заговорил никто. Писал я на подоконнике, ставя буквы крупно и разборчиво, потому что читать это будет казённый человек: час, дом и улица, что делал и чем, применение без вреда третьим лицам, полным именем — Чернышев Ярослав Дмитриевич, — и сверху, как учили в сером кабинете, кому: следователю Инквизиции Феликсу Гронскому.

— Юлиан Карпович, подпишите вторым, — повернул я к нему лист. — Что писано при доме и при гостях и что гости были.

— Позвольте, я ведь не…

— Вы распорядитель, вы объявляли обоих, — напомнил я. — Подписывайте.