К назначенному часу я стоял на колее один, с сумкой бумаг под мышкой, на самом броду через Талицу, и вода шла у меня по щиколотку, потому что нижнюю дорогу за ночь развезло. В письме, писанном Аглаей под мою диктовку, а подписанном и увезенном Лидией, стояло ровно это: хозяин поедет нижней дорогой, один, и бумаги будут при нем. Подвода с Васькой, Тишкой и креслом стояла за поворотом в ольшанике, откуда виден брод и не видно колеи, а Анастасия сидела на ней, укрытая тулупом по грудь.

Пришли они той самой дорогой, какую сами и назвали, полной машиной и второй следом. Подрубленная с ночи лесина легла поперек колеи, едва передняя взяла подъемчик, и та встала, зарывшись носом в кашу, а задняя пошла низом, в объезд, как ходят все, кто эту дорогу знает, и села в талую воду по ступицу. С подводы, сидя и не поднимаясь, Анастасия положила по ней грозой — не по людям, а по железу, — и мотор захлебнулся и стал, и запахло горелой обмоткой.

Старший вылез из передней машины и ударил с ходу, в упор, без слова и без замаха, школой холодной и незнакомой. Приняв на правую руку, я не повел взятое в горло и не отдал назад по нитке — по нитке отдать значило бы назваться, потому что хозяин получает свое обратно в руки и знает при этом, чья рука ему вернула, и в зале у Волковых так и вышло, и там мне об этом сказали вслух, при всех. Под подошвой у меня была живая вода, и я повел чужое вниз, через ногу, в брод. Глухо вода приняла чужое и ничего не отдала обратно.

Дальше пошло руками. Старшего я взял через бедро и положил лицом в снег на обочине, а Тишка с Васькой уже волокли от подводы вожжи и вязали остальных подряд, начиная с тех, кто сидел в севшей машине и вылезал через окно. Легли они все в снег, обе машины стояли, крови не было ни на ком, и под правым рукавом у меня ничего не прибавилось — я это проверил, стоя в воде, потому что своего счета боялся больше, чем всех их, вместе взятых.

Ерша я ждал с обрезом и брал с ходу, а он полез за пазуху не за железом, а за бумагой и подал ее мне двумя пальцами, аккуратно, как подают в конторе.

— Наряд на осмотр груза, — выговорил он, отплевываясь снегом. — С печатью, с числом и с часом. Читай, грамотный…

Печать была не морозовская и рука не морозовская, а число под ней ложилось не на тот день, и вникать в это на броду было некогда.

— Осмотр чего?

— Чего покажут. Наше дело подъехать.

Тяжело старший приподнялся на колени и заговорил в снег, не поворачивая головы, ровным служебным голосом человека, привыкшего к тому, что его записывают.

— Гильдейский надзорный, при исполнении, — он назвал себя по имени и по конторе. — Чернышев, куда делся мой прием?

— Не понял тебя.

— Ко мне назад не пришло ничего. Совсем ничего, слышишь? Сорвался с руки на моем часу и на моей версте, и это уже не спор двух дураков на дороге, а строка…

Из-под полости задней машины вылез лишний, в мой счет не входивший: немолодой мужик в валенках, с клеенчатой книжкой и с карандашом, и он даже не встал в сторонку, а прямо там, стоя по щиколотку в талой воде, дописывал начатое. Писал он час, версту и наши имена, и чем взят выезд, и отдельными строками — весь примененный на дороге дар, свой на каждого, включая грозу с подводы. Молча я стоял и смотрел, как он пишет, и понимал, что чем чище я взял эту дорогу, тем полнее его книжка.

— Понятой со стороны, — объяснил он мне, не отрываясь. — Приглашен под наряд.

— Чья гроза с подводы? — он поднял голову и поглядел мимо меня, в ольшаник, где стояла наша лошадь.

Отвечать я не стал, и за меня ответил Ерш, сидя в снегу со связанными за спиной руками и даже как будто с удовольствием.

— Волкова, — выговорил он. — Княжна Волкова, с пожара у них на дворе живет, я ее там всякий день вижу. Так и пиши: Волкова.

— Сами писать будете? — понятой перевернул страницу и поглядел на меня поверх нее.

Писать я был обязан немедля и без деления на большое и мелкое, так стояло в подписке, и не написать значило порвать ее своей рукой. Листок я взял у него, встал на колено на подножку севшей машины и написал сам на себя: час, версту, что применил и как. Наскоро понятой заверил мое донесение своей рукой и своим часом, забрал оба листа, спрятал книжку под ватник и пошел в гору, к дороге, где его ждала машина.

Наряд с печатью я сунул во внутренний карман, к кольцу и к ключу, и, застегиваясь, понял, чего он стоит. Бумага была ихняя, взятая своими руками, а не купленная и не пересказанная с чужих слов, — и предъявить ее я не мог нигде и никому, потому что предъявить значило вслух назвать, как она ко мне попала.

Три волковские машины стояли у стужинского забора прежде, чем наша подвода дошла до ворот, и стояли не малое время: снег под ними подтаял и осел. Выходило, что посланы они были от самого дома, о нижней дороге не знали ничего и ждали не меня. Старший вышел навстречу, руки не подал и не поздоровался, а прошел мимо к подводе, и люди его сняли Анастасию вместе с креслом и вместе с чурбаком, подложенным Васькой ей под аппарат, и понесли к машине, ступая осторожно, как несут мебель.

— Аглае Никитичне, — старший положил ключнице на руки бумагу, не развернув ее и не прочитав вслух ни строки, и выговорил остальное сам, глядя поверх крыш. — Род не признает ни долга жизни, произнесенного на Кузнецком при страже, ни вассальной клятвы. Родового согласия на них не давали. Копия ляжет в Совет сегодня же и к ее строке в реестре.

— А поручительство? — Аглая держала бумагу на весу, не прижимая к себе.

— Поручительства род снять не может, оно принято под ее личное имя, — выговорил он это ровно, без всякого выражения, и добавил дальше то, ради чего, видно, и ехал. — Содержание княжны с сего числа выдается в отцовский дом. Девятьсот тысяч в год, и ни рубля из них по ее слову на сторону не идет. Все, что за ней стоит, стоит за ней одной.

— Куда вы ее?

— Домой.

Она не сказала ни слова — ни им, ни мне, ни Ваське, что держал ей дверцу и не знал, куда девать руки. Пока кресло вдвигали в багажник, я стоял у столба и держался за него правой ладонью, замотанной под рукавом, и в голове у меня вертелось одно: чем я ее держу, если у меня и себя-то нет ни на бумаге, ни на земле? Осторожно Васька принес от машины чурбак, так и не взятый у него, поставил его на крыльцо, и никто ему ничего не сказал. Машины развернулись по очереди и ушли, и ворота отцовского дома закрылись за ней, а мы остались при пустом дворе.

Приехали с бумагами, когда во дворе зажгли фонарь, и приехали порядком: канцелярский в пальто, при нем пристав, при обоих молоток и горсть гвоздей. Накрепко выпись прибили к воротному столбу, с наружной стороны, чтобы читалась с дороги. Земля отписана промыслу «Гнездо» по чертежу с прошения, без обществ и без подписей, и ведена не по забору, а полосой от столба вглубь двора, и угол со склепом и вчерашней крепью, обведенный на чертеже особо, встал внутри полосы весь, целиком, вместе с открытым лазом.

— А колоды? — Матвей стоял у выписи ближе всех и водил по ней пальцем. — Колоды-то наши и отвод у Талицы — они где?

— Снаружи полосы, — канцелярский даже не поглядел. — Чертеж покуда этот.

— Покуда?

Ответа он не дал, а вынул из портфеля лист и взял у столба расписку с Аглаи — что графа дохода с отписанной полосы с сего числа пишется не Чернышевым. Аглая расписалась, не спросив меня, и правильно сделала: не расписалась бы она, взяли бы у Прокопа, а Прокоп читает по складам. Другой лист канцелярский достал не из портфеля, а из-за пазухи, и подал мне его в руки лично, и держал на весу до тех пор, пока я не взял.

— Держателю заявки, под расписку и своей рукой, — он подышал на пальцы и полез за ручкой во внутренний карман. — За вас тут расписаться некому.

— Заявку отзывают?

— Заявку никто не трогал, стоит она за морозовской, как стояла, и будет стоять, — ручка нашлась, и он снял с нее колпачок зубами. — Только доход по ней считается с земли, а земля с сего числа за промыслом. Считать вам не с чего.