— И чтобы ты рук не путал, — Гронский подобрал с доски крошку и щелчком сбил ее на пол, — донос на твоего Захара подал стряпчий Крыж. Рука покупная, морозовская, и с покупной рукой я знаю, что делать: ей можно перебить цену, ее можно посадить, ей можно показать хозяина. Дудин мне свой, казенный, сидит через стену двадцать лет, и за это ему не платили ни рубля. Оттого он и хуже.

— Хуже покупного? Чем же?

— Хуже всех, кого ты видел, — протянул он без нажима, как тянут о погоде. — Купленный делает ровно то, за что взял, и ни на волос больше, а этот делает, что считает нужным, и считает он давно, и не в мою пользу…

— И вы к нему пойдете сами?

— Пойду. Сам, без бумаги и без начальства над собой, потому что бумаги мне на своего же никто не выпишет, а начальству про это докладывать я не стану вовсе.

Аккуратно он сдвинул ордер и наряд углами вместе, повернул оба ко мне и придержал так, чтобы под лампой лежало поле, шапка и низ, а строк я не видел. Строк мне и не надо было. Сетка на обоих шла та же, лиловая, с той же рябью в углу и с тем же слепым оттиском под шапкой, и по краю на просвет проступал тот же водяной шов. Выходило по всему, что стол тут один, пачка одна и рука, писавшая обе шапки, тоже одна.

— Понял? — он убрал листы в папку.

— Понял. Обе бумаги из одной пачки.

— Клади сюда же свою четвертушку, — напомнил он и поднял голову. — Ту, с числами и часами, по каким за тобой ходили. Про нее я знаю не от тебя, так что не отпирайся.

Аглая ждать, пока я отвечу, не стала. Ладонь она положила на домовую книгу, а открывать ее так и не открыла.

— Лист этот пришел в укладке из Гнезда и лег хозяину в руку при вскрытии, и в опись я его внесла при нем же, — пояснила она ровно, как поясняла при Совете. — На реку хозяин унес его с собой и назад с ним не пришел. Там он и остался, на льду. Взять его тут не с чего, и я вам не покажу того, чего в доме нет.

— На льду, — повторил Гронский и потер бровь. — Ну хоть где-то она лежит честно.

Васька сунулся в дверь погреться, увидел казенного и вышел, а за ним в проеме мелькнул Тишка, глянул на нас и не вошел вовсе. Слышно было, как он отходит от крыльца дальше обычного. Гронский на дверь не оглянулся, расстегнул пальто, сел свободнее, будто у себя, и стал платить мне за то, что я выложил. Платил он не словами и не обещаниями, а перечнем того, чего у него уже нет.

— Смотри, во что мне твое дело встало. Из дела у меня забрали вещевую опись и оба протокола с прииска. Секретаря с машинисткой перевели наверх, с прибавкой обоим, и они мне в глаза не смотрят. Ордер на тебя, по моему же делу, выписали, провели и отправили в город, покуда я ездил на прииск, и подписи моей не искали.

— А внизу у него так и пусто.

— Который день пусто, и держится он на одном этом, — Гронский поднял ордер за угол и уронил обратно на доску. — Внизу полагается стоять руке того, за кем числится дело, а числится оно покамест за мной, и исполнять эту бумагу некому. Княжну увезли к отцу. У отца врач, у врача бланк, а на бланке пишут не то, что она наговорила в горячке, а то, что ей угодно. Долго ли на это уйдет, как думаешь?

— Про сроки я вам не судья.

— Меньше, чем ты успеешь съездить куда собрался…

Аглая налила ему из чайника и поставила кружку рядом, и он ее придвинул, но не выпил ни глотка за весь разговор. Печь потрескивала, от каменки шло тепло в спину, и в этом тепле было слышно, что во дворе не спят. Прокоп волок что-то по мерзлому, ведро стукнуло о колодезный сруб, собака взлаяла на дорогу и замолчала.

— Теперь мое, — Гронский повернулся ко мне всем корпусом. — Подписку с тебя брал я сам, и выкроил ты ее себе самую узкую, какую сумел: разборщик чужих клейм, внештатный, являться по вызову, доносить о всяком разе, как положишь руку на горло. Служишь ты, стало быть, уже, и об этом мы не торгуемся. Перепишем ее на моего человека по моему делу: ходишь, куда пошлю, смотришь, на что укажу, отчитываешься мне, а не в очередь и не по вызову. Понимаешь, чего я прошу?

Ярополк отозвался у меня внутри впервые за вечер, и голос у него был не сонный и не ленивый, а такой, каким называют цену: служилый без своей земли есть чужая рука, а кто руку отдал, тот землю после не держит.

— Нет, — я собрал со стола обе бирки и положил их перед ним, номерами вверх. — Подписка останется, какая есть. По вызову приеду, про всякий раз напишу своей рукой, а ходить, куда пошлете, не буду.

— Почему не будешь? Чем тебе плохо под моей рукой?

— Потому что вашего человека по вашему делу отберут у вас вместе с делом, и ходить он будет туда, куда пошлет соседняя комната. Вы мне это сами и сказали.

Гронский молчал дольше, чем молчат от обиды, и в этом молчании я успел испугаться, что перегнул, и решить, что не перегнул. Верхнюю пуговицу на пальто он застегнул так, будто собрался выйти, и не вышел.

— Ладно. Тогда возьму вещью, — пуговицу он расстегнул обратно и сел плотнее. — Мне нужен живой человек, тот самый, с реки, и двор, где он лежит. Не рассказ про него, не твоя опись, не твое слово при ключнице, а он сам, лежащий, и адрес, куда ехать сейчас.

Отдавать надо было все и разом: половина тут не покупалась, и понимал я это еще до того, как он вошел. Я и отдал: зовут Аникей Гущин, ходил по бечевнику с ночи пожара, лежит пустой, живой, ест с ложки, голос при нем остался. Держат его в промзоне, у Дровяных складов, в коробе, у сталкера, взявшего его за долю с первой промывки. И за пазухой у него казенная бумага, свернутая вчетверо, — на льду он ее разворачивал сам.

— Что ты за него хочешь? — Гронский повел плечом.

— Часы. Не бумагу, не милость и не поблажку, а время, в которое за мной не приедут.

— Сколько тебе их надо?

— Двое суток, и меньше не возьму.

— Сорок восемь часов я тебе дам и дам их собой, а не бумагой, — он повернул руку и посмотрел на циферблат, но часа не назвал. — Бумаги на такое не бывает, и не проси, а если бы и была, ей цена та же, что ордеру без подписи. Пока дело за мной, за тобой не приедут: ехать по моему делу без меня им неудобно. Станет удобно — я тебя не удержу и врать про это не стану.

— Мне и этого хватит с избытком.

— На что тебе двое суток? В Гнездо, что ли? — он усмехнулся углом рта, невесело. — Туда обернуться и назад — дело полудня.

— Съездить я и вчера съездил, — выговаривать это было противно. — К закладу меня не пустили. Провели вдоль тесового забора от угла до угла, показали ворота с той стороны, где ворот нет, и назвали цену: полтораста тысяч за душу, и не за мою. Время мне нужно не на дорогу, а на забор и на эти деньги, которых у меня нет ни рублем.

— Полтораста, — он хмыкнул в сторону, без всякого веселья. — За такие деньги артель ломит породу всю зиму. У тебя, Чернышев, нет ни артели, ни зимы.

Он расстегнул папку, вынул чистые листы и подвинул их ко мне со своей ручкой.

— Пиши, — велел он. — По подписке, про воскресенье, про лед и про то, что ты там с человеком сделал, — своей рукой, с числом и с часом.

— Сутки просрочены. Какое число мне ставить?

— Ставь верное, а сутки я беру на себя.

Писал я долго: правая ладонь под холстом держала ручку плохо, а левой я не писал вовсе. Гронский за спиной не стоял и в лист не заглядывал, а ходил от стола к каменке и обратно, и половица под ним всякий раз попадала та же. Аглая унесла кружку, вернулась и села в углу с домовой книгой на коленях, лицом к двери.

— Кузнецкое дело я веду не первым, — уронил он мне в спину, не оборачиваясь. — До меня его вел человек, и человек этот мне не чужой…

На этих словах я поднял голову и посмотрел ему в спину. Он стоял у каменки, грел ладони над плитой, и по спине его не читалось ровно ничего.

— Пиши, не оглядывайся.

Дописанное он прочел стоя, у лампы, ни строчки не выговорив вслух, сложил вдвое и убрал в папку. Внизу он приписал сбоку свой час и несколько слов, подписал приписку сам, и вот тут заверенное число впервые встало не против меня. Наряд Ерша он толкнул мне через стол обратно.