— Однополчанин?

— Нет, тёзка, — хрипло ответил Семён.

— Хорошо, — неопределённо произнёс Михаил и снова плеснул в стопки, прикрикнув за плечо, что они тут. Зашуршали шаги в палисаднике, и вбежала девушка с двумя тарелками. Быстро поставила на их стол, стрельнула глазами на Семёна и побежала обратно.

— Танька. Младшая, — пояснил мужчина и опрокинул стопку. Его обветренное лицо было словно вырезанное из грубого комля кедра, резкие черты смягчали глаза под густыми бровями, пристально разглядывающие Семёна с какой-то мягкой укоризной. Из нагрудного кармана он вытащил пачку сигарет «Памир», с трудом достал последнюю сигарету и громко крикнул, чтобы ему принесли новую пачку. Семён не знал, как ему начать разговор, а Михаил тоже тянул, не спрашивал, глубоко затягиваясь и шумно выпуская дым. Снова взялся за графин и, наливая, предложил: — Не тяни, рассказывай, пока женщины на кухне суетятся. Видел его?

— Нет, только… — Семён замолчал.

— Что «только»? Говори, солдат, не на обкомовском приёме, говори как есть, — жёстко проговорил Михаил.

— Только могилу видел…

Мужчина крякнул, кинул сигарету под ноги, вздохнул, встал, достал из шкафа уже гранёные стаканы, налил себе полную, а ему половину. Выпил залпом, не садясь. Семён так же хватил. Крепкий напиток обжигал. В это время вновь забежала девушка, она увидела, что отец пьёт из стакана, и хотела ему что-то сказать, но, увидев его глаза, осеклась на полуслове, а он коротко ей бросил:

— Зови мать!

Татьяна поставила тарелки с закуской, достала пачку сигарет, положила на скатерть и побежала в дом. Михаил сел, взял пачку, стал резко её рвать, пальцы дрожали, смял, так и не вытащив сигарету. Опёрся о стол, положив голову на руку, и спросил:

— Где?

Семён назвал свою деревню. Мужчина поднял голову, посмотрел на него помутневшими глазами и пожал недоумённо плечами:

— Как так?

— Перепутали, — ответил Семён и уже сам плеснул крашеной самогонки ему и себе в стакан.

В палисадник вошла женщина, опираясь на руку дочери. Она села на краешек стула, с мольбой и надеждой посмотрела на Семёна, но он отвёл взгляд и резко опрокинул стакан. Хозяин тоже выпил и уже твёрдым голосом сказал, обращаясь к женщине:

— Похоронили нашего Сёмку, нету его, теперь уже точно.

Женщина заплакала, за её спиной заныла девушка. Михаил смотрел на стол, постукивая пальцем по столешнице, скупые слёзы катились по его обветренному лицу, потом он смахнул их, тряхнул головой, цыкнул на женщин:

— Хватит, ты, мать, выпей, да и тебе, Танька, надо бы принять. Давай, служилый, разливай и рассказывай, что и как.

Просидели до самого утра. Ни водка, принесённая старшим братом его тёзки, ни самогонка не брали. Вечером собрались многочисленные родственники и соседи. Новости в деревне быстро разлетаются. Даже пришёл председатель колхоза и парторг с главным агрономом. На всякие лады перебирали историю, рассказанную Семёном. Вспоминали, как приезжали из военкомата, говорили, что пока не ясно, куда делся их сын, и что они его обязательно найдут, где бы он ни был. А тут вон какое дело, под боком был.

В деревне Семён пробыл два дня, потом на старых «жигулях» поехали к нему в деревню, на кладбище. По пути в районном центре заказали новую надпись и скромную керамическую фотографию.

Когда приехали в его родную деревню, то сразу пошли на кладбище. Погоревали, поплакали, повспоминали. Мать тёзки робко предложила мужу перезахоронить сына поближе к дому, но он резко её оборвал, что, мол, где судьбой определено лежать, там и будет, не нам решать. Табличку и фотографию на памятнике поменяли. Брат пообещал, что закажет каменный обелиск, и в ночь уехали, даже не отдыхая.

— Работы много, — отмахнулся Михаил от предложения Семёна остаться ещё на день, а когда садился в машину, сказал: — Ты уж навещай нас, теперь мы не чужие, не забывай.

Уехали, а Семён через пару дней вновь засобирался к ним в деревню. Мать удивлялась: мол, зачем тревожить людей, а он не знал, что ей сказать. В этот раз он не стал надевать гимнастёрку, а взял свой парадный костюм, попросил немного денег, впервые сказав, что вернёт с первой же получки и что теперь он будет работать. Мать с тихой радостью вздохнула, открыла маленькую сиреневую шкатулку, где рулончиком лежали скромные сбережения, достала деньги, все их протянула. Семён вытащил пару купюр, остальное сам положил на место и уехал.

К полудню, когда он приехал в деревню тёзки, Михаил был в поле, Татьяна в детском садике, где она работала воспитательницей. В доме была мать Мария Петровна, она-то его и встретила. Опять повела в палисадник, усадила за стол, принесла кастрюлю с наваристым борщом, достала наливки, пояснив, что самогонку пьёт у них только отец, налила ему и себе. Вскоре пришла Татьяна. Она, увидев Семёна, покраснела, улыбнулась, спешно юркнула к себе в комнату, наверное, переодеваться. И уже сидя за столом, когда мать пошла встречать подъехавшего на тракторе Михаила, Семён спросил Татьяну, сам себе удивляясь:

— Выйдешь за меня?

Она уронила ложку в тарелку, посмотрела на него, опустила глаза, качнула головой и тихо сказала: «Да». Затем выбежала из палисадника. Во дворе наскочила на отца, чуть его не сшибла, и он, удивляясь и покачивая головой, подошёл к столу, пожал руку и сказал:

— Ох уж эти бабы.

Сел за стол и, подмигивая, усмехнулся:

— И без них нельзя.

А Семён, как в тумане, теперь уже обратился к нему:

— Михаил Степанович, отдайте за меня вашу дочь.

Михаил опешил, посмотрел на него и, крякнув, полез в шкафчик доставать заветную бутыль. Поставил её на стол, задумался, вздыхая. Вошла его жена и сразу мягко укорила, утирая слёзы краем передника:

— Может, хватит, сердце-то не резиновое, а Сёмку не вернёшь, а тут ещё как бы и тебя не потерять.

— Не говори глупостей, мать, — поднял стопку хозяин, — вот как жизнь-то складывается, потеряли сына и тут же приобрели другого. Женить их будем!

— Кого? — не поняла Мария Петровна, суетливо разглаживая скатерть.

— Да вот, Семёна и Татьяну, — махнул головой Михаил.

— А как… — растерялась мать, повернулась к девушке, прижимая ворот платья к горлу. — А что скажет Татьяна?

— А что она скажет, женщина? — улыбнулся хозяин, потом посмотрел на свою жену и рассмеялся: — Да она давно в него втрескалась, как только он сюда вошёл. Что я, вас, баб, не знаю?

Впервые Семён увидел смеющегося Михаила. Улыбка была привлекательной, морщины разглаживались, и его мужественное лицо притягивало, не зря по нему до сих пор ещё сохли женщины.

Свадьбу сыграли славную. Начали в одной деревне, а продолжили в другой. А вот поселился Семён со своей молодой женой совершенно в другом месте, на выселках. Не было желания у него жить в своей деревне, родственники мозолили глаза, морщились и сплетничали. Не хотелось ему, чтобы на его Татьяну даже хоть чернильное пятно ложилось, уж не говоря про грязные наветы.

Вскоре у них родилась дочь. Роды были тяжёлыми, еле спасли мать и ребёнка. После роддома Татьяна долго не могла ходить, почти месяц пролежала. Семён носил её на руках, мыл, кормил, следил за дочерью. Трудное было время, благо их матери помогали, да и Михаил со своим старшим сыном нередко наведывались — особенно когда Семён ставил пристройки да правил купленный дом. Так они и прожили пять лет. Дочку назвали Раей, а он звал Росинкой. Она была хрупкой, белокурой, волосы будто из воздуха, мягкие, шелковистые, на ветру вздымались, и тогда походила Росинка на бегущий одуванчик. Глаза материнские, серые, с задоринкой, тонкие алые губки, небольшие скулы от отца.

И вновь ощутил Семён, что строится дом, но почему-то беспокойство так и не покидало, чувствовал, что всё-таки дом карточный. Ждал беды, не знал, откуда придёт, даже представить не мог. Иногда во сне к нему приходил тот самый седой пуштун, смотрел на него, молча клал у его ног свежеиспечённые лепёшки, кивал головой, скалясь, и уходил. После таких снов Семён просыпался, выходил на крыльцо, долго курил, всматриваясь в утреннюю дымку. Тревожные предчувствия мучили его.