– То есть ты против? – после короткой спросил Прохор.

– Я? Нет, я не против, я за. Но риска слишком много для того, чтобы заплатить одной лосиной тушей – они ведь его просто пристрелили в лесу, а не выращивали, верно? Пусть платят больше! Причем пусть платят таким, что реально компенсирует нам, к примеру, потерю человека – если вот меня твари сожрут, то умирая буду знать, что поселку досталось больше живых курок, уток и какой‑нибудь другой живности. Пусть платят справедливо! Туша лося, шесть куриц и сорок яиц – это равноценно двадцати восьми жизням бедолаг беженцев и нашим? Уважаемый Матвей оценил мою жизнь в одно оплодотворенное куриное яйцо? Маловато как‑то! Пусть моя жизнь стоит дороже, а? Ну хотя бы чуток дороже…

– Точно! – рявкнул Игнат – Пусть платят больше! Сильно больше! Не забывайте – ПАЗик весь избит, хрен его знает, что там с движком. Может и не сдохнет по дороге, но что, если он выше тридцати км в час не поедет? А твари бегают ой как быстро… Тихон – ты молодец! Правильно сказал! Нехер наши жизни в куриных яйцах оценивать!

– Пусть оценивает в куриных головах? – хмыкнул Прохор.

– Да хотя бы и так!

– Ладно… я понял… и я пошел на новый чтоб его раунд…

– Только не слишком долгий раунд – попросил я до того как он вышел из машины – Часы летят… и возвращаться в темноте очень не хотелось бы.

– Долго не будет – пообещал он.

Машина Прохора дважды просигналила, Прохор вышел и неспешно зашагал к воротам. Через полминуты оттуда появился бородатый Матвей и оба лидера снова начали сближение.

Вот уж точно блин… дипломатические мать их игрища. А какое у Матвея важное и даже слегка одухотворенное лицо… но что‑то не нравится мне ни его одухотворенность, ни борода, ни смазанный чем‑то блестящим зачес набок…

В результате переговоры заняли всего минут двадцать, и они снова ударили по рукам. Вернувшийся Прохор перечислил коротко и быстро:

– Сто яиц, десять куриц, пять гусей и четыре домашние цесарки. Это все, чем нас порадуют. Еще я просил что‑нибудь из строительных материалов, но мне были предложены только бревна или доски. Ничего другого Матвей не даст – сказал, что в эти времена только полный глупец выпустит из рук то, что не может воспроизвести сам. Куры и утки у него еще родятся, а вот саморезы и металлопрофиль… это вряд ли. Что ж – вполне разумный ответ мудрого лидера.

«А люди у него значит еще родятся, раз выпускает этих из рук?» – подумал я, но промолчал.

– Доски я взял, кстати – сообщил Прохор и кивнул в сторону ПАЗика – Вот так ехать нельзя. Доставайте тросы, пристегнемся поодаль друг от друга к автобусу и закрепим на нем доски. Они толстые, сырые, должны защитить в случае чего – хотя будем надеяться, что не понадобится. И спереди тоже закроем – оставим лишь щель пошире. Как закончим – примем людей, награду за их перевозку и выберем тех, кто поведет ПАЗ и еще хотя бы двоих, кто тоже будет в салоне автобуса – опять же на всякий случай. Ну и проследить за тем, чтобы никто не отвязывался от сидений. Спрошу сразу – есть желающие покататься в старом советском автобусе с салоном полным незнакомцев и без стальной защиты на окнах?

– Я – сказал кто‑то глуховатым голосом и я не сразу понял, что произнес это именно я – Я готов. И еще хотя бы одного кто поведет автобус.

– Я! – глянув в сторону, я увидел выходящего их машины рыжебородого невысокого плешивого мужичка в плохо сидящем на нем песочном камуфляже – С вождением я справлюсь.

– Уже неплохо – удовлетворенно кивнул Прохор – Спасибо, мужики. Очень бы не хотелось назначать кого‑то самому, хотя как ваш пока непризнанный особо лидер я это и должен делать. Если еще кто‑то вызовется– будет совсем хорошо. Ну и давайте поторопимся – время летит, как заметил Тихон. Вдобавок к доскам я выпросил колючей проволоки, чтобы крепить все это дело. Надеюсь, не сильно порвем себе руки…

– А можно вызвонить из коровьего бункера хотя бы пару крепких мужиков, а лучше четверку? – спросил Эдди – Пусть доски таскают! Мы ведь их безопасность тут обеспечиваем!

– Разумно – признал Прохор и его машина снова засигналила.

– Получается у них тут есть лесопилка? – поинтересовался Игнат – Раз доски есть свежие сырые…

– Да кто его знает, что у них схоронено в этих коровниках и за стенами дворов – проворчал один из сидящих в машине – Но люди они явно не бедные… Но мне тут что‑то не по себе… ну что? Пошли доски крепить?

Проверив оружие, я толкнул плечом дверь и вышел. Помогать так от начала и до конца…

Измученная худющая женщина с мертвыми глазами сидела в проходе между кресел трясущегося автобуса, с бешеной силой обхватила мне ногу и в голос орала, глядя при этом расфокусированным взглядом в никуда:

– ОНИ ТВАРИ! СУКИ! БЛЯДИ! УРОДЫ! УРОДЫ! УБИЛИ ЛЕШЕНЬКУ! УБИЛИ МОЕГО ЛЕШЕНЬКУ! ТВАРИ! ТВАРИ!

Прихваченный тросовым поводком к верхнему поручню, я не боялся упасть и просто покачивался от её сильных рывков, глядел на переполненный полутемный салон автобуса и молчал. Остальные тоже молчали. Мужчины, женщины, дети, старики – все они сидели на своих креслах, связанные по рукам и ногам сидели в проходе, колотясь плечами о кресла и молчали.

А женщина не замолкала уже полчаса, по большей части повторяя одно и то же. Я стоял в головной части салона, за мной не было никого кроме тихо и беспрестанно матерящегося рыжебородого Митяя, крутящего баранку, напряженно вглядывающегося в дорогу сквозь оставленную меж закрепленных на лобовухе щель.

На душе у меня было дикого хреново… ведь женщина орала не про тех безумных тварей, что нападали на людей, а про тех, кто нам заплатил живыми курицами – про Коровник. Так они называли это место – Коровник. С большой буквы. Так им Матвей велел, сказав, что Коровник есть некое начало начал, исток жизни, исток обильного молока и правильности бытия.

Полубезумная несчастная зашлась кашлем, забилась на полу и одна из сидящих впереди женщин, не выдержала, натянула свой поводок, подхватила рыдающую, подтянула к себе и затихла так, качаясь вместе с ней в обнимку. С другой стороны салона приподнялся седой дедок, глянул на меня умоляюще, подергал трос с карабином. Карабинов у нас при себе было мало, потратили и не хватили, остальных просто замотали витками проволоки и всех предупредили, что останавливаться автобус не будет ни при каких обстоятельствах – если хотите в туалет, то идите сейчас. Старик повторил свой жест, прижал ладонь к губам ковшиком и словно зашептал. Я понял его мимику и кивнул. Он отвинтил предохранитель, щелкнул застежкой, осторожно поднялся, пошел по салону, переступая через лежащих и протискиваясь мимо сидящих, пока не оказался рядом со мной. Я чуть наклонился, удерживая обеими руками висящий на груди автомат, и он горячо зашептал мне на ухо:

– Ты не серчай на неё, командир! Не серчай! Не в себе она пока что…

– Я не сержусь – сказал я в ответ и спросил – Я понял, что с Лешей сотворили что‑то нехорошее и это были не твари… я правильно понял?

Он помялся, неуверенно оглянулся, глянул на заколоченное заднее окно, словно пытался увидеть убегающую дорогу сквозь толстые доски, вернул взгляд на меня и я успокоил:

– Назад вы уже не вернетесь. Никогда. Если только сами не захотите…

Он поглубже заглянул мне в глаза, пару раз мелко кивнул и забормотал:

– Правду она сказала – твари они! Как есть твари! Выблядки! По сравнению с ними те голые людоеды куда милосерднее – убили и все! А эти мучают! А Леша… это муж ее. Был. Он все время с ними спорил, до крика доходил, ведь мы к ним не пустые приехали! Многое с собой привезли на двух автобусах!

– Так это ваши там два автобуса?

– Наши! И в автобусах тех мы чего только не привезли! Еда, лекарства, патроны! Они все забрали у нас – у нас мол сохраннее будет и правила безопасности. А потом началось всякое… молитва не пойми кому шесть раз в день для взрослых, в том числе ночью, и четыре раза для детей. Кормили мало, женщин и детей пока не трогали, а нас заставили бревна таскать – это среди леса! Днем! Когда твари вокруг! Мы в протест, а они – чистого человека тварь не тронет. Ну да! Но вы же чистые вроде как – так зачем в коровниках прятаться и за железными воротами запираться⁈ Идите – гуляйте! Вас не тронут! Тьфу! Еще заставляли учить наизусть страницы непонятного текста – вроде на русском, а такая ересь невнятная! И везде повторяются слова «Отец Матвей», «Отец Матвей»… а ведь он не отче, он не священник! Он – гнида! Выблядок! Тварь! Мучитель!